Вдобавок выяснилось, что на станке окончательно села пила. Сергей, не разуваясь толком, прошёл к сараю, распахнул дверь — и замер. На верстаке стоял открытый его ящик с инструментами. Стамески были вынуты и разложены рядом, а у одной на режущей кромке белела свежая щербина.
Именно эту стамеску он берег больше остальных. Японская, дорогая, выписанная через интернет; две недели ждал, пока привезут.
— Я же предупреждал: не трогать! — Сергей сорвался почти сразу, голос у него стал резким, злым.
Из полумрака сарая вышел Андрей Дмитриевич. В руке он держал свою старую стамеску, потемневшую от времени, ту самую, с которой когда-то подкрашивал бакены.
— Сергей, я твоего не брал, — тихо сказал он. — Это уже до меня было.
— До тебя? — Сергей зло усмехнулся. — А кто ещё? Игорь, что ли, решил поиграть моими стамесками? Ты это сделал! Ты!
— Послушай меня…
— Слушать? — Сергей с размаху бросил испорченный инструмент на верстак. Стамеска звякнула и отскочила в сторону. — Полгода ты здесь сидишь! Всё готовое: еда, тепло, крыша над головой. Тебя приняли, кормят, терпят. И что в ответ? Хоть раз нормально поблагодарил? Хоть что-нибудь сделал по-настоящему? Только стружку по сараю разводишь да мальчишке всякую стариковскую романтику в голову вбиваешь!
— Я же в прошлом месяце ремонтировал…
— Что ремонтировал? Крыльцо подкрасил? Вот уж подвиг! — перебил его Сергей. — Думаешь, твои два миллиона гривен бесконечные? Этот дом знаешь во сколько обошёлся? Строил я его на свои. А твои деньги ушли на отделку, на полы, на мелочи — и то не хватило!
Андрей Дмитриевич не ответил. Лицо его оставалось ровным, будто спокойным, только пальцы, сжимавшие старую стамеску, заметно подрагивали.
— Собирайся, — глухо произнёс Сергей. — И уходи. Сейчас.
— Куда же я пойду под ночь?
— Не моя забота. Всю жизнь у реки прожил — вот и возвращайся к своей реке. Может, какой-нибудь бакен тебе дорогу подсветит.
Он ударил именно туда, где было больнее всего. И прекрасно понимал, что делает.
Андрей Дмитриевич постоял ещё мгновение. Потом осторожно положил свою стамеску на верстак — лезвием от себя, как когда-то учили мастера. Снял рабочий фартук, повесил его на гвоздь у стены и молча направился в дом.
Игоря дома не было: он ушёл к Павлу, они после школы гоняли мяч на площадке. В комнатах стояла пустота. Андрей Дмитриевич достал старый дерматиновый чемодан — тот самый, с которым сорок семь лет назад приехал на свой первый плёс. Сложил туда бельё, свитер, бритвенный прибор, фотографию жены в рамке. Положил маленькую икону, которой мать благословляла его когда-то в дорогу. Последней завернул в тряпицу недоделанную модель кораблика — без мачты, с ещё не вырезанными мелочами.
Он вышел на крыльцо. Июньский вечер стоял светлый и мягкий, в воздухе тянуло черёмухой и нагретой за день пылью. Андрей Дмитриевич задержался на ступеньке, посмотрел в сторону реки — той самой, где почти полвека зажигал огни на бакенах, — и пошёл по дороге прочь из села.
До райцентра было километров сорок. Пешком — часов десять, если не больше. Но он не считал ни шагов, ни времени. Шёл ровно, без спешки, и странно: внутри не было ни злости, ни обиды. Только одно короткое слово снова и снова поднималось в памяти — то ли обращённое к Сергею, то ли ко всей прожитой жизни: «Спасибо».
Спасибо за реку. За жену — пусть судьба дала им всего двадцать лет, зато каких. За дочь. За внука, который ещё умеет слушать и верить.
А большего, наверное, человеку и не нужно.
В райцентр Андрей Дмитриевич добрался около трёх ночи. Вокзал оказался пустым: небольшое кирпичное здание середины прошлого века, деревянные лавки вдоль стен, кассовое окошко, закрытое до утра. Он сел на скамью, поставил чемодан возле ноги. Внутри пахло хлоркой, пылью и чем-то железнодорожным.
