— Может, я у вас вроде постороннего человека, — продолжил Андрей Дмитриевич, не повышая голоса. — Погостил, задержался дольше положенного… А гостю, как говорится, надо вовремя шапку брать.
У Сергея дрогнула скула. Он стоял посреди почти пустого вокзального зала — обычно уверенный, шумный, большой, а сейчас словно разом уменьшившийся. Игорь глядел на него исподлобья, с такой обидой, что Сергею стало не по себе.
— Дедушка тебя, может, и простит, — произнёс мальчик тихо, но жёстко. — Он хороший. А я не такой. Пока ты при всех не скажешь, что был не прав, я с тобой разговаривать не собираюсь.
Он отвернулся к окну.
Сергей ещё несколько секунд стоял на месте, потом тяжело опустился на скамейку — не рядом, а с другой стороны от Андрея Дмитриевича. Так они и сидели: старик, мальчишка и взрослый мужчина, которому вдруг стало стыдно до жжения в груди, как не бывало уже с самого детства.
— Скажу, — глухо выдавил Сергей. — При Наталье скажу. При Игоре. Хоть при соседях, если понадобится. Только вернитесь, Андрей Дмитриевич. Я по-человечески не поступил. Очень плохо поступил.
Андрей Дмитриевич долго молчал. Потом достал из сумки маленькую деревянную модель, повертел её в ладонях и задумчиво посмотрел на тонкую корму.
— Был у меня на реке один бакен, — заговорил он наконец. — Пятый номер. Упрямый, вредный. То погаснет, то опять погаснет. Я его проверял и так, и этак. А потом дошло: не в самой лампе беда. Там течение било, вода через край захлёстывала. Пока с водой не разобрался, огонь не держался. С людьми, Сергей, бывает то же самое. Если ты во мне только лишний рот видишь, обузу какую-то, у нас света не будет. А если иначе посмотришь… тогда, может, и загорится.
— Иначе, — быстро сказал Сергей. — Обещаю. Правда.
Наталья приехала на следующий день. Она узнала всё сразу: от сына, от соседей и от самого Сергея. Тот, надо отдать ему должное, не стал выкручиваться, не искал оправданий, а сказал прямо:
— Я виноват. Выгнал твоего отца. Сам не понимаю, как до такого дошёл. Прости.
Наталья сначала плакала. Потом долго молчала, остывая. А потом посмотрела на мужа так, что он опустил глаза.
— Если папа решит уйти, я его не удержу, — сказала она. — Но если он останется, ты, Сергей, запомни этот вокзал до конца жизни. Второго такого случая не будет. В следующий раз я уйду вместе с ним. Ты меня понял?
Сергей понял.
Андрей Дмитриевич всё-таки остался. Не потому, что сразу всё забыл и простил, — такие слова не стираются за один день. Он остался из-за дочери. Из-за внука. И, может быть, немного из-за самого Сергея — по-своему, сурово, как когда-то жалел ту самую пятую бакенную лампу: она упрямилась, гасла, а он всё равно снова её зажигал.
Минуло три недели. Июль выдался знойным, вода в реке заметно ушла. В селе историю о том, как Сергей выгнал тестя, а сын укатил за дедом на вокзал, сперва обсуждали на каждом углу, потом понемногу забыли: жизнь подбрасывала новые разговоры.
Однажды под вечер Андрей Дмитриевич сидел на крыльце и доводил до ума свою модель. Сергей вернулся с пилорамы, вымыл руки и сел рядом. Долго молчал, будто подбирал слова, а потом кивнул на поделку:
— Андрей Дмитриевич, а что это у вас? Я смотрю-смотрю и никак не пойму.
Старик провёл пальцем по деревянному борту.
— Это не просто кораблик. Это буксир «Речной-12». Я на таком ходил ещё до бакенов. В шестьдесят шестом.
— Ладный, — сказал Сергей после паузы. — Прямо живой.
— Был хороший, — тихо согласился Андрей Дмитриевич. — Очень хороший.
Они остались сидеть на крыльце и смотреть на реку. Солнце медленно уходило за лес, вода розовела и становилась совсем спокойной. И, возможно, впервые за этот длинный тяжёлый год между ними не стояло ничего лишнего. Не зять и тесть сидели рядом — просто двое мужчин у вечерней реки.
Из дома вышел Игорь, молча устроился рядом. Никто из них не произнёс ни слова. Да слова и не требовались. Река текла своим ходом, как текла всегда, а вдали, если приглядеться, уже загорались маленькие огни бакенов.
