— А ты бы на моём месте сказала? — Валентина Тимофеевна подняла на меня глаза. — Что младший сын по уши в долгах, а ты сама боишься ночевать в собственной квартире? Ты бы мне призналась?
Я промолчала. Потому что ответ был очевиден: нет, не призналась бы. Никогда.
У дверного проёма стоял Андрей. Я даже не поняла, давно ли он там появился и сколько успел услышать.
— Завтра поеду к Денису, — ровно произнёс он. — Возьму бумаги. Пусть выкладывает всё, до последней гривны.
— Только ты на него не набрасывайся, — Валентина Тимофеевна сразу вскинула голову.
— Кричать не собираюсь, — сказал Андрей. — Буду считать. Меня жена научила.
Он снял с подоконника её телефон и положил перед матерью на стол.
— Мам, напиши Марине. Сейчас. Пока я здесь.
— Андрей, уже почти полночь…
— Значит, отправишь сообщение. Утром она прочитает.
От брата Андрей вернулся в понедельник поздним вечером. Зашёл, не раздеваясь, прошёл на кухню и сел за стол прямо в свитере.
— В общем так, — начал он. — Машину Денис продаёт. С банком я поговорил, они согласны. Кредит закрывается полностью, ещё какая-то мелочь сверху останется. Займы на восемьдесят тысяч гривен закрываю я. Из своих.
Эти «свои» лежали у Андрея на отдельном счёте уже четвёртый год. На мотор для лодки. Лодки у нас пока не было, зато мотор он выбирал каждую зиму, сравнивал характеристики и складывал ссылки в отдельную папку.
— Это твои деньги, — сказала я. — Тебе и решать.
— Не просто так. Под расписку. По четыре тысячи гривен каждый месяц, двадцать месяцев. А с теми двумястами сорока тысячами пусть сам разбирается со своим знакомым. Договаривается о рассрочке, просит отсрочку — как хочет. Он взрослый.
Марине Валентина Тимофеевна написала той же ночью, как Андрей и настоял. Покупатели ещё не успели внести задаток. В среду она расторгла договор с агентством и оплатила по акту их расходы за размещение объявления — семьсот двадцать гривен. Марина, если верить свекрови, разговаривала спокойно, без злости, и даже пожелала ей здоровья.
Обо всём остальном мы договорились в четверг — именно в тот день, когда изначально должны были идти в ЦНАП. Сели втроём на кухне. И тут Валентина Тимофеевна неожиданно сама попросила у меня чистый лист.
С первого ноября она возвращается на Мытницу и живёт в своей квартире одна. Не сдаёт её, не продаёт, никого туда не прописывает и ничего не обещает. Каждый вечер в девять звонит нам — пусть даже на минуту, пусть просто сказать, что всё нормально. По воскресеньям приходит к нам обедать. Таблетки на неделю раскладываю я — в таблетницу с отделениями по дням, тоже по воскресеньям. К нашему кардиологу её всё-таки прикрепили по тому самому направлению, и в первый вторник каждого месяца Андрей отвозит её на приём.
Листок она сама прикрепила к холодильнику магнитом.
— Чтобы потом никто не рассказывал, будто мы о другом договаривались, — пояснила она.
Шифоньер грузчики забрали тридцать первого октября. Мамину швейную машинку Андрей вернул обратно к окну, на прежнее место. А Лидии Павловне я в ноябре сшила новые кухонные занавески — светлые, в мелкий цветочек.
— Вот видите, — сказала она, когда повесила их. — А некоторые утверждали, что от неё один только хлам и пыль.
Тётя Тамара позвонила свекрови только спустя три недели. Сказала, что Наталья, конечно, характер имеет колючий, зато голова у неё работает правильно. Валентина Тимофеевна пересказала мне это слово в слово и, кажется, даже с некоторой гордостью.
К середине декабря Денис с Викторией перебрались к матери в однокомнатную квартиру. Хозяин съёмного жилья попросил их съехать: два месяца подряд оплата не поступала. Денис к тому времени уже устроился на склад и начал возвращать долг Андрею, но на аренду денег всё равно не хватало. Они сказали: «Только до весны».
Свекровь позвонила мне не в девять вечера, как было записано на холодильнике, а в шесть, когда моя смена ещё не закончилась.
— Наташа! — зашептала она так, будто сообщала о пожаре. — Она все крупы пересыпала! В свои банки! С наклейками! Я гречку двадцать минут искала. Банка есть, на ней написано «гречка», но стоит она почему-то за мукой!
Я вышла в подсобку, чтобы напарница не увидела моё лицо.
— А соль где?
— В шкафчике над вытяжкой! Я туда только со стула достаю. Я ей говорю: «Виктория, это моя кухня». А она мне отвечает: «Мама, я же хотела как лучше, я всё удобно расставила».
— Очень знакомо, — сказала я.
На другом конце провода на несколько секунд стало тихо.
— Я им тоже бумагу на холодильник повесила, — наконец произнесла свекровь. — Живут до первого апреля. Продукты покупают себе сами. На моей кухне ничего без спроса не переставлять. И по две тысячи гривен в месяц мне за свет и воду. Я тебе две давала, значит, и они пусть дают. Я ведь не жадничаю.
— Пусть переводят на карту, — посоветовала я. — И в назначении платежа пишут, за что именно. Потом меньше поводов спорить.
— Вот я тоже так решила.
— А тётя Тамара что говорит?
— Тамара говорит: терпи, всё-таки сын. А я ей ответила: хочешь — забирай их к себе, у тебя двухкомнатная. Так у неё сразу давление поднялось.
Вечером у Андрея коротко пискнул телефон. Он ничего не сказал, просто развернул экран ко мне. На нём светилось уведомление: «Перевод 4 000 грн от Дениса Олеговича К.» Сообщение: «Долг. 2 из 20».
В одно из воскресений, уже в конце января, Валентина Тимофеевна пришла к нам на обед с пакетом сметаны и баночкой варенья от Виктории. Варенье Виктория сварила сама, из брусники, а на крышке аккуратно вывела: «Маме. Не трогать».
— Наташ, а ножницы где? Пакет открыть.
— Там же, где всегда.
Ножницы висели на крючке возле окна. Андрей прикрутил этот крючок ещё в октябре, после юбилея, и тогда торжественно объявил: теперь у ножниц есть постоянное место, и больше они никуда не переезжают.
Свекровь сняла ножницы, аккуратно срезала уголок у пакета и повесила их обратно. Потом ещё пальцем поправила, чтобы висели ровно.
— Купи мне такой же, — сказала она. — А то Виктория всё время складывает ножницы в ящик к вилкам.
Крючок стоил шестьдесят гривен.
Я купила два.
