Алёна отложила вилку и внимательно посмотрела на Тамару.
Та продолжала, не замечая напряжения в воздухе: — Вот у моей подруги Софии дочка каждый месяц деньги присылает. И к себе зовёт, не забывает. А я? Сижу одна, никому не нужная. Хорошо хоть Алексей добрый, совсем меня не бросил. Алексей сидел, уставившись в тарелку.
Он находился рядом, молча соглашаясь с каждым словом матери, будто зритель на спектакле. Алёна наблюдала за мужем: он слушал всё без возражений и только кивал в ответ на каждую фразу Тамары. — Правда ведь, Алексей? — обращалась она к нему. — Да, мам, — послушно отвечал он. — Ты же понимаешь, как мне тяжело одной? — Понимаю, мам. — Ты ведь меня не оставишь? — Не оставлю, мам.
Алёна смотрела на эту сцену с растущим внутренним напряжением. Муж даже не пытался возразить матери или встать на сторону жены. Он просто сидел и соглашался со всем сказанным. Как покорный ребёнок.
— Может быть, мне вообще к вам переехать навсегда? — неожиданно предложила Тамара. — Дом-то просторный, места хватит всем. Я бы помогала по хозяйству… И вам легче было бы, и мне веселее.
Алёна резко поднялась из-за стола и начала убирать посуду:
— Не стоит этого делать, — коротко бросила она.
Сначала она стояла с руками на груди и молча слушала монолог свекрови. Потом медленно распрямилась и направилась к раковине мыть посуду. Руки двигались машинально: тарелка сменялась чашкой, затем ложкой… Но мысли внутри становились всё яснее и твёрже: Довольно. Хватит этого спектакля. Это мой дом. Мои средства его содержат. Это моя жизнь.
Закрыв воду, Алёна вытерла руки полотенцем и повернулась к столу медленно и уверенно.
Тамара всё ещё говорила:
— …а вообще-то в нормальных семьях старших уважают…
Алёна расправила плечи и выпрямила спину до прямой линии позвоночника. Она подошла ближе к столу без слов.
Окинув взглядом кухню — холодильник с продуктами внутри, полки с банками и коробками; всё вокруг было куплено ею самой: посуда из магазина прошлого года; хлеб со вчерашнего вечера; масло с сыром из недавней закупки; колбаса из её сумки… Всё это было оплачено ею одной.
Взгляд скользнул по шкафам с кастрюлями и чашками… По стенам… По полу… Каждая вещь здесь принадлежала ей: каждая доска пола под ногами была её собственностью; каждое окно поставлено за её счёт; каждый гвоздь забит ею или для неё.
Она снова посмотрела на Тамару: та сидела за её столом… Ела её еду… В доме Алёны…
И что-то внутри щёлкнуло окончательно.
Голос прозвучал негромко – но каждое слово разрезало тишину точно:
— Тамара… соберите свои вещи.
Свекровь оторвалась от тарелки:
— Что ты сказала?
— Я повторяю: соберите вещи.
— Почему это вдруг?
Алёна не повысила голос ни на полтона – но говорила так чётко и спокойно, что каждое слово звучало как окончательный приговор:
— Продукты покупаю я сама… Дом принадлежит мне… Так что собирайтесь – и уходите отсюда немедленно.
Она произнесла это медленно – отчеканивая каждое слово:
— Всё вокруг здесь моё: еда – моя; деньги – мои; посуда – моя; этот стол – мой; этот дом оформлен на меня задолго до свадьбы… Я его купила сама… Я здесь живу… А вы – гостья… Причём незваная гостья… Которая давно злоупотребляет чужим терпением…
Так что берите свои сумки – и уходите отсюда прямо сейчас…
Голос звучал ровно… Но в нём чувствовалась стальная решимость…
Тамара замерла посреди фразы как актриса без текста перед камерой… Рот приоткрыт… Вилка застыла в воздухе…
Прошла секунда…
Другая…
Третья…
Потом она медленно опустила вилку обратно в тарелку:
— Ты… ты вообще понимаешь себе цену?! Что ты себе позволяешь?!
Алёна спокойно ответила:
— Позволяю себе защищать свой дом.
