— Подавай десерт. И сделай кофе. Данило — с сахаром, мне как всегда. Быстро. И улыбайся, когда ставишь чашки, ты не на похоронах собственного достоинства, а в гостях у приличного человека.
Анастасия стояла у кофемашины и слушала, как с надсадным скрежетом жернова перемалывают зёрна. Ей чудилось, будто этот звук сверлит прямо виски. Руки не тряслись — наоборот, стали тяжёлыми, словно налитыми свинцом, и двигались чётко, почти безжизненно. Она аккуратно расставила чашки на подносе, в одну машинально бросила сахар, даже не потрудившись размешать. Там, где ещё недавно бурлило негодование, теперь расползалась холодная пустота. Внезапно пришло понимание: больше она не собирается ничего доказывать. Ни оправдываться за свою зарплату, ни объяснять собственный успех, ни извиняться за то, что позволила себе подняться выше плинтуса, который отвёл ей муж.
Вернувшись в гостиную, она ощутила, что воздух там стал густым, почти вязким. Данило сидел, уткнувшись в телефон, изображая срочные дела в девять вечера пятницы. Вероника нервно перебирала край скатерти, не решаясь поднять взгляд. И лишь Владислав чувствовал себя великолепно. Спиртное окончательно развязало ему язык, а задетое самолюбие превратилось в хищника, которому нужна была жертва.
— А вот и кофе! — громко провозгласил он, когда Анастасия с глухим стуком поставила поднос на стол. Чашки звякнули, но никто не отреагировал. — Присаживайся, Анастасия. Мы тут с Данило вспоминали, как ты впервые переступила порог этой квартиры. Помнишь?
— Владислав, может, достаточно? — тихо попросила Вероника, и в её голосе слышалась искренняя мольба. — Давайте просто выпьем кофе и поговорим о чём-то приятном. О будущем отпуске, например.
— А что я такого сказал? — с показным удивлением отозвался Владислав, плеснув в чашку коньяк вместо молока. — Я всего лишь вспоминаю прошлое. Помнишь, Данило, в чём она пришла на первое свидание? В том сером пальто, будто доставшемся от бабушки ещё со времён оккупации. А сапоги… Эти сапоги! Дешёвый кожзам, потрескавшийся от мороза, подошва, приклеенная кое-как. Я тогда подумал: «Боже, какое жалкое создание».
Анастасия медленно опустилась на стул. Она смотрела на мужа так, как патологоанатом изучает тело — без чувств, лишь отмечая степень разложения.
— Это были единственные сапоги, которые я могла позволить себе после оплаты общежития, — ровно сказала она. — Я училась днём и работала ночами. Но тебе этого не понять, Владислав. Тебе обувь всегда покупал отец.
— Вот! — он победно указал на неё пальцем. — Слышите? Снова эта история о тяжёлой доле! Я работала, я страдала! А кто вытащил тебя из нищеты? Кто сказал: «Ладно, оставайся у меня»? Я тебя привёл в порядок, одел. Ты же выглядела как пугало. А теперь сидишь в моём кресле, в брендовых вещах, которые можешь себе позволить только потому, что тебе не нужно думать, где ночевать завтра, и ещё смеешь перечить?
Данило резко поднялся, едва не опрокинув стул.
— Владислав, ты переходишь границы. Хватит. Это невозможно слушать. Анастасия — твоя жена, а не попрошайка с вокзала.
— Сядь! — рявкнул Владислав, и лицо его перекосилось от злости. — Я у себя дома и буду говорить, что считаю нужным! Думаете, она такая вся успешная? Начальник отдела логистики, тоже мне! Грош цена твоим достижениям, Анастасия! Любая дура сможет пахать по двенадцать часов и карабкаться вверх, если у неё тыл прикрыт! Если не нужно отдавать тридцать тысяч гривен за съём, если не надо копить на ипотеку. Ты — пустышка. Всё, что у тебя есть, — благодаря мне. Это я создал тебе тепличные условия. Без меня ты бы торговала на рынке или сидела в своей Бородянке с тремя детьми от какого-нибудь пьяницы.
Анастасия взяла чашку. Кофе обжигал пальцы, и эта резкая боль помогала удерживать ясность мысли. Она видела, как его трясёт от злобы — не столько к ней, сколько к тому, что она стала самостоятельной без его участия. Этого он простить не мог.
— Ты правда считаешь, что крыша над головой даёт тебе право унижать меня? — произнесла она тихо, но в повисшей тишине слова прозвучали отчётливо, будто выстрел.
— Ты обязана помнить своё место! — закричал Владислав, вскочив и нависнув над столом. — А твоё место — быть благодарной! Ты приживалка, Анастасия. Как была нищей, так и осталась, сколько бы ни зарабатывала. Внутри ты всё та же лимита, что жадно смотрит на харьковскую прописку. Я тебя подобрал, приютил, а ты теперь кусаешь руку кормильца? Ты должна на меня молиться!
Вероника закрыла лицо ладонями. Данило стоял у окна, сжав кулаки так, что побелели костяшки, с трудом сдерживаясь. Но Владислав уже никого не замечал. Его несло, он наслаждался ролью «хозяина жизни», не понимая, что переступил черту.
— Значит, я — нищенка, которую ты вытащил с помойки? — Анастасия поднялась. Ни слёз, ни дрожи — лицо её стало каменным. — Ты всерьёз думаешь, что твои двадцать квадратных метров бетона — единственная причина, по которой я остаюсь рядом с таким ничтожеством?
— А разве нет? — Владислав расхохотался, и смех его звучал резко и зло. — Великая любовь? Не смеши. Ты со мной из-за удобства. Из-за адреса в паспорте. Чтобы не возвращаться в ту дыру, откуда вылезла. Ты обычная бытовая проститутка, Анастасия. Только плачу я тебе не деньгами, а квадратными метрами.
Это стало последней каплей. Воздух в комнате будто сгустился перед грозой. Анастасия медленно отодвинула стул. В её обычно тёплых карих глазах теперь стоял ледяной блеск. Она смотрела на мужа уже не как на человека, с которым прожила пять лет, а как на помеху — пятно, которое пора стереть.
— Хорошо, — сказала она.
