— Ты прямо сегодня перепишешь квартиру на меня, ясно? Пока твоя примерная жёнушка не опомнилась и не решила, что всё здесь принадлежит ей!
Оксана замерла в коридоре так резко, словно налетела на невидимую преграду. Пакет с молоком, яблоками и стиральным порошком больно ударился о бедро. Ключ уже был вынут из замка, и она стояла неподвижно, стараясь даже не дышать. Из кухни тянуло жареным луком, крепким чаем и бесцеремонностью.
— Мам, ну хватит, — пробормотал Богдан тем особым тоном, которым он пользовался, когда внутри уже соглашался, но для приличия изображал слабый протест. — Мы нормально живём. У нас семья, ремонт почти доделали, кредит закрываем.
— Семья? — презрительно усмехнулась Лариса. — Где ты её увидел? Она разговаривает с тобой так, будто ты съёмщик, просрочивший платёж. Я вчера пришла — ни намёка на улыбку. Стоит в спортивных штанах, смотрит, как кассирша под конец смены. Это, по-твоему, жена?
Оксана закрыла глаза. Разумеется. Не улыбнулась. А то, что свекровь ввалилась без предупреждения в субботу в восемь утра, когда у неё шла удалённая работа, — это, видимо, мелочь.
— Ты преувеличиваешь, — уже менее уверенно произнёс Богдан.
— Я, наоборот, слишком долго молчала, — отрезала Лариса. — Думаешь, она просто так второй месяц шепчется по телефону и отворачивает экран? Думаешь, характер у неё сам по себе испортился? Нет, сын. Такие сначала делают недовольное лицо, потом готовят себе запасной аэродром, а потом заявляют: «Давай цивилизованно разделим имущество». Очень цивилизованно. Особенно твою квартиру.
Оксана так сжала ручки пакета, что пальцы заныли. Твою квартиру. Конечно. А её деньги на первый взнос, её подработки по вечерам, её три года без отпуска — это, выходит, просто фоновые явления.
— Мам, она тоже вкладывалась, — неуверенно вставил Богдан.
— Ой, перестань! — вспыхнула Лариса. — Вкладывалась! Суп сварила — уже инвестор? Ты работал? Работал. Нервы себе портил? Портил. Кредит на тебе висел? На тебе. И если завтра она хлопнет дверью, угадай, кто получит половину? Правильно, твоя деловая красавица с маникюром и замашками прокурора.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю включить голову и послушать мать. Оформляешь дарственную на меня — и всё. Вопрос решён.
— Мам, ты понимаешь, как это выглядит?
— Прекрасно понимаю. Это забота о сыне. Я тебе мать, а не соседка. Потом, когда всё утихнет, я всё верну. Хочешь — завещание составлю, хочешь — обратно перепишем. Но сейчас квартира должна уйти из-под её носа. Понял?
Богдан замолчал.
И именно эта пауза ударила Оксану сильнее всего. Не слова свекрови, не её яд, не привычка вмешиваться в их жизнь — а эта вязкая тишина мужа. Он не возмутился. Не сказал: «Ты что, с ума сошла?» Не стукнул по столу. Он просто обдумывал предложенную схему.
— Документы где лежат? — деловито уточнила Лариса.
— Дома, в ящике, в папке.
— Отлично. Завтра поедем. У меня есть нотариус, всё оформит без лишних вопросов. Недёшево, конечно, но тут экономить нельзя. И Оксане ни слова. Скажешь, что на работе завал. Или вообще промолчишь. Не маленькая, переживёт.
Оксана тихо отступила назад. Ещё шаг. В голове стало не шумно, а холодно и ясно. Она могла сейчас ворваться на кухню, швырнуть пакет на стол так, чтобы подпрыгнуло молоко, и устроить скандал, о котором потом говорил бы весь подъезд. Могла напомнить, как Богдан восемь месяцев перебивался случайными заказами, а она тянула дом, кредит и его хмурое молчание. Могла перечислить, кто возил Ларису по врачам, сидел с ней в очередях и терпел бесконечные замечания вроде: «Оксан, ты суп пересолила».
Но смысл? Сейчас они сделают вид, что она всё неправильно поняла. Он скажет: «Тебе показалось». Та всплеснёт руками и объявит себя оболганной матерью. А утром спокойно отправятся проворачивать свою аферу.
Оксана бесшумно вышла на лестничную площадку, выждала мгновение и затем уже нарочно громко хлопнула дверью — будто только что пришла.
— Ой, Оксаночка! — тут же пропела с кухни Лариса голосом женщины, которая минуту назад не обсуждала семейную махинацию. — А мы тут чай пьём.
— Вижу, — отозвалась Оксана, заходя на кухню.
Картина выглядела почти умилительно. Богдан сидел с чашкой и изучал скатерть так сосредоточенно, будто на ней проступил тайный смысл бытия. Лариса держала спину прямо, подбородок приподнят, губы сжаты в тонкую линию. На столе красовалась банка маринованных огурцов — очевидно, очередной символ материнской заботы.
— Какие вы серьёзные, — заметила Оксана, снимая куртку. — Заседание кабинета министров?
— Да что ты, — усмехнулась Лариса. — Просто желаю сыну добра. Кстати, ты что такая бледная? Начальство опять отличилось?
— Начальство, в отличие от некоторых, не приходит без приглашения, — едва не сорвалось у Оксаны, но она сдержалась и ровно произнесла: — Устала. День тяжёлый.
— Тебе бы мягче быть, Оксан, — немедленно вставила Лариса. — А то выражение лица такое, будто весь мир тебе должен. Женщина должна согревать дом, а не ходить по нему холодильником.
Оксана медленно опустила пакет на стол.
— Правда? Тогда мужчина, наверное, должен хотя бы изредка не отмалчиваться, когда его мать раздаёт распоряжения на его кухне.
