— Ну хорошо, я скажу ей, чтобы она прикрывала дверь.
— Алексей, послушай внимательно. Я не о двери прошу. Мне нужен рабочий кабинет. Свой. Такой, каким он был до её появления.
Он умолк, а затем тихо произнёс:
— Оксана, она же мама. Куда ей идти?
— Это не моя задача. Это твоя.
Она ушла в спальню, оставив его на кухне. Вечер прошёл врозь — раньше между ними такого не случалось, и от этого было особенно непривычно.
К концу третьей недели Оксана почти прекратила работать. Не потому, что совсем не могла, а из‑за постоянного напряжения: приходилось всё время прислушиваться, не повернётся ли снова ручка двери в кабинете. А для дизайнера сосредоточенность — как кислород. Она бралась только за мелкие поручения: подправить план, подобрать оттенки, ответить клиентам. Крупные проекты, требующие часов тишины и полного погружения, откладывались на потом.
Алексей ездил в офис и возвращался ближе к семи, иногда к восьми. Его встречал горячий ужин — Людмила готовила регулярно. Это был единственный пункт, в котором Оксана не находила повода для претензий. Готовила свекровь вкусно, щедро и, казалось, с искренним удовольствием. Алексей ел и говорил: «Вкусно, мам». И в этот момент на его лице появлялось выражение, от которого у Оксаны сжималось сердце — не ревность, не злость, а какое‑то щемящее ощущение одиночества.
— Ты заметил, что она стирает всё подряд? — спросила Оксана однажды вечером, когда они остались вдвоём. — Мой шёлковый шарф оказался в машинке вместе с джинсами. При шестидесяти градусах.
— Он испортился?
— Сел и перекосился.
— Оксана, ну это случайность.
— Алексей. Она заходит без стука. Переставила мою косметику. Выбросила моё средство для стирки и купила своё. Испортила шарф. Перекладывает вещи в кабинете. Это уже не совпадения. Это закономерность.
Он смотрел на неё так, будто разговор причинял ему физический дискомфорт и он мечтал, чтобы всё поскорее закончилось.
— Она не нарочно. Просто привыкла быть хозяйкой везде.
— Вот именно. Но хозяйка здесь я.
Ответа не последовало. Он лишь подлил себе чаю и заметил, что завтра тяжёлый день и стоит лечь раньше. Оксана кивнула. Ей вспомнились статьи о давлении со стороны родных — там всё описывали ярко: крики, слёзы, хлопанье дверьми. В реальности всё выглядело иначе. Давление было тихим и настойчивым, как вода, медленно заполняющая трещину. Сначала её почти не видно, а потом в ней помещаются чужой диван, чужие правила и чужое право входить без стука.
На четвёртой неделе позвонила Екатерина, сестра Алексея. Трубку Оксана взяла случайно — телефон лежал рядом, а Алексей был в душе.
— Оксана, привет! Слушай, я завтра к маме заеду. Она же у вас? Нужно кое‑что обсудить.
— Привет, Екатерина. Да, приезжай.
— Она нормально устроилась? Вам не мешает?
Оксана выдержала паузу.
— Приезжай — сама увидишь.
Екатерина была на три года младше брата, ей исполнилось двадцать девять, она работала менеджером в рекламном агентстве. Оксана знала её достаточно, чтобы понимать: Екатерина умеет быть очаровательной, когда ей это выгодно, и легко обижается, если что‑то идёт не по плану. Год назад она оформила ипотеку в новом доме у парка, где квадратный метр, по слухам, стоил весьма недёшево. Тогда Оксана удивилась: как при такой зарплате? Впрочем, это было не её дело.
В воскресенье ближе к полудню Екатерина приехала. Оксана работала в спальне с ноутбуком. Она слышала, как гостья вошла, как они с матерью обнялись в прихожей, как прошли на кухню и поставили чайник. Потом разговор переместился в гостиную.
Спустя примерно час Оксана вышла за водой.
То, что она увидела, заставило её замереть в дверях. Екатерина расположилась на новом диване, который они с Алексеем выбирали почти два месяца — светло‑бежевом, дорогом, с мягкой тканевой обивкой. На подлокотнике, прямо на ткани, стоял бокал красного вина. Не на столике — на самом подлокотнике. На коленях у Екатерины лежала открытая коробка с пирожными, несколько штук уже перекочевали на подушку. Крошки рассыпались повсюду. Людмила сидела в кресле напротив и листала что‑то в телефоне — на экране был открыт сайт.
— Оксана! — Екатерина широко улыбнулась, словно они встретились в кафе. — Иди сюда, мы фрески смотрим. Мама говорит, в спальне у нас отлично бы смотрелась ниша под большое панно. Вот, посмотри!
Она повернула экран. На изображении — декоративная фреска, под ней цена: восемьдесят семь тысяч гривен.
Оксана перевела взгляд на бокал на подлокотнике. Затем на крошки. И снова на цифры.
— Екатерина, — произнесла она спокойно. — Поставь, пожалуйста, бокал на стол.
— А? Ой, конечно. — Екатерина переставила его на журнальный столик, но крошки так и остались на месте. — Ну что скажешь насчёт фрески?
— В чьей спальне она планируется?
— У нас с Дмитрий. Стена там пустая, просится что‑то крупное.
Оксана зашла на кухню, налила воды и медленно выпила. Вернувшись, она села на край кресла напротив.
— Екатерина, можно задать вопрос? Сколько у вас ежемесячный платёж по ипотеке?
Екатерина заметно напряглась.
— Много. Поэтому мама и помогает.
— А сколько приносит её квартира в месяц?
Екатерина взглянула на мать. Людмила отложила телефон.
— Оксана, к чему эти вопросы?
— Я пытаюсь понять. Квартира сдаётся, деньги идут на ипотеку. Это закрывает платёж полностью или частично?
— Почти полностью, — тихо ответила Екатерина.
— Почти. А твоя зарплата?
— Мы живём на неё.
Оксана кивнула. Живут на зарплату. И выбирают фреску за восемьдесят семь тысяч гривен. И пьют вино в воскресенье днём на чужом диване.
— Получается, — сказала она, — мама отдаёт вам доход от квартиры, сама живёт у нас, а вашей зарплаты хватает на панно за восемьдесят тысяч в спальню.
В гостиной повисла тишина.
— К чему ты клонишь? — в голосе Людмилы прозвучала знакомая нотка предупреждения.
— К тому, что мне непонятно, зачем заняли мой кабинет и мой диван, если с ипотекой всё решается, и на фрески деньги находятся.
— Оксана, — Екатерина выпрямилась. — Ты считаешь чужие деньги.
— Я вижу факты. Платёж покрывает мамина квартира. Мама живёт у нас. Я лишилась рабочего пространства. Мои вещи перекладывают, проекты откладываются. И параллельно вы выбираете фрески за восемьдесят тысяч.
— Это семья, — резко сказала Людмила. — Мать помогает дочери — что тут плохого? Екатерина купила хорошее жильё, ей нужно встать на ноги. Не всё измеряется деньгами!
— Я и не о деньгах. Я о своём кабинете и о том, что в мою спальню заходят без стука.
— Да перестань ты с этим кабинетом! — всплеснула руками Екатерина. — Ты же из дома работаешь, какая разница, где сидеть — хоть на кухне! Маме нужно где‑то жить, ей возраст не тот!
— У неё есть квартира.
— Которую она сдаёт ради семьи!
— Ради вас. Я об этом не просила.
— Значит, ты против своей семьи? — Людмила поднялась с кресла, и по её движению Оксана поняла: начинается главное. — Тебе важнее твой кабинет, чем живой человек? Я вам не мешаю, стараюсь, готовлю, убираю, а ты говоришь, что я лишняя!
