Мысль кольнула неожиданно ясно: он её просто не видит. Смотрит — и не замечает.
С ребёнком всё по‑прежнему не складывалось. Врач лишь беспомощно пожимала плечами, советовала снизить тревожность и «дать телу передышку». Оксана послушно пила гормональные препараты, по утрам с градусником замирала в постели, записывала цифры в таблицу. А потом запиралась в ванной и плакала, включив воду, чтобы Тарас ничего не услышал.
Олег однажды увидел её с опухшими веками. Он задержался в дверях, внимательно посмотрел, но расспрашивать не стал. Вечером на кухонном столе появилась плитка горького шоколада — именно того, что разрешался при её строгом режиме питания. Молча. Без записки.
Она тогда прошла мимо, будто не заметила. Боялась, что стоит открыть рот — и снова расплачется.
А вскоре Олег съехал. Это произошло в четверг. Оксана вернулась после работы, открыла дверь и сразу поняла: что‑то изменилось. В комнате стало непривычно пусто. Его одежда исчезла из шкафа, полка опустела, кровать была аккуратно застелена, как в гостинице. На тумбочке лежал лист бумаги. Коротко: «Спасибо за всё. Не опускай руки».
Она перечитала строчки несколько раз, словно надеялась найти скрытый смысл. Потом опустилась на край — теперь уже чужой — кровати и ощутила, как в квартире разрастается тишина. Вроде бы и раньше он сутками пропадал — работа, спортзал, пробежки. Но тогда его присутствие всё равно чувствовалось. Теперь же пустота была настоящей.
На кухне не звякала посуда. В прихожей не валялись его кроссовки. Вечером, когда Тарас закрылся в кабинете, Оксана включила телевизор, но звук убрала почти до нуля. Сидела и слушала. Ждала.
Никто не крикнет: «Стрекоза, марш спать, подъём в пять утра».
Никто не оставит на столе шоколад.
Она продержалась семь дней. На восьмой, не выдержав, нашла номер, который когда‑то дала свекровь, и набрала. Гудки показались бесконечными, но трубку сняли быстро.
— Да?
— Это я… — произнесла Оксана и осеклась, не зная, с чего начать.
— Понял, — ответил он. Без приветствий, без лишних слов.
— Ты где сейчас?
Он продиктовал адрес. Она записала его на клочке бумаги, почти машинально вызвала такси и вышла, даже не переодевшись. Старые джинсы болтались на бёдрах, свитер, который носила ещё до похудения, висел мешком.
Пятый этаж без лифта дался тяжело. Она постучала. Дверь распахнулась сразу — будто Олег стоял по ту сторону и ждал сигнала.
Он тоже изменился. Лицо осунулось, под глазами пролегли тени, щетина стала гуще. Но взгляд — прямой, внимательный — остался прежним.
— В гости? — спросил он ровным голосом, хотя последняя нота предательски дрогнула.
— Честно? Не знаю, — тихо ответила она.
Он отступил, пропуская её. Квартира была почти пустой, прохладной. На подоконнике остывал чай в кружке.
— Надолго? — спросил он, закрывая дверь.
Оксана стояла посреди комнаты — в огромном свитере, в джинсах, удерживаемых ремнём. Смотрела на его руки, на знакомые черты, вдруг ставшие особенно близкими. И внезапно поняла, зачем приехала.
— Похоже… — медленно произнесла она, будто пробуя слова, — навсегда.
Он закрыл глаза и глубоко выдохнул, словно слишком долго сдерживал дыхание.
— Ну наконец-то, стрекоза, — усмехнулся он. — А я уж решил, ты до старости будешь меня стороной обходить.
Он шагнул к ней и крепко обнял. Оба ясно понимали, что впереди — непростые разговоры с родными, косые взгляды, чувство вины. Но ещё яснее было другое: разойтись они больше не смогут.
Теперь — вместе. И по‑настоящему. Навсегда.
