Тарас не отвечал на звонки уже третий день подряд. Я с утра испекла его любимые пирожки с капустой, аккуратно уложила их в старую клетчатую сумку — когда-то в такой же носила ему перекусы в школу — и отправилась через весь город к нему домой. Не предупредив.
Ничего дурного я себе не накручивала. Двадцать шесть лет — взрослый мужчина: работа, друзья, личная жизнь. Я давно смирилась с тем, что сын может забыть перезвонить.
И всё же с самого утра внутри неприятно тянуло. Боль была глухой, настойчивой, будто давний рубец перед ненастьем напоминает о себе.
Ноябрь за окном автобуса расползался серой мглой. Лысые тополя, мокрый асфальт, одинаковые чёрные пуховики на прохожих. В отражении стекла я рассматривала своё лицо и вдруг заметила, что выгляжу старше, чем год назад. Серебро у виска, жёсткая складка между бровями. Пятьдесят два. Цифра, с которой я всё ещё не свыклась.
Сын снимал квартиру на Семёновской. Говорил, что живёт с коллегой — программистом по имени Олег. Я ни разу его не видела. Предлагала познакомиться, заехать в гости. Тарас каждый раз отмахивался: мол, Олег человек замкнутый, гостей не любит, не стоит его смущать. Я посмеялась тогда и перестала настаивать.
Во дворе было незнакомо. На перекладине сушился ковёр, возле пластиковых горок стояла молодая мама с коляской. Я набрала код, поднялась на седьмой этаж и нажала кнопку звонка на двери, обитой тёмным дерматином.
Тишина.
Я позвонила ещё раз, потом постучала. Через ткань сумки ощущалось тепло пирожков, и это странным образом меня успокаивало — словно само их присутствие подтверждало: всё нормально, я зря тревожусь.
Ключ у меня был — Тарас дал его в день переезда: «Мам, на всякий случай». Я ни разу им не воспользовалась. До сегодняшнего дня. Замок поддался без усилия.
В прихожей горел свет. В воздухе стоял непривычный аромат — сладковатый, цветочный, взрослый. Не его спортивный дезодорант и не запах кроссовок после тренировки. Чужой запах.
У стены стояли сапоги.
Женские. Светло-коричневые, замшевые, с округлым носом. Не девичьи, не броские — спокойные, добротные, как носят женщины моего возраста. Я машинально взглянула на размер — тридцать седьмой.
Мой.
Я замерла на несколько секунд. В одной руке — сумка, в другой — ключ. Хотя в квартире было тепло, меня пробрал холод. Первая мысль — у него появилась женщина. Вторая — эта женщина моего возраста. У моего сына.
Это накрыло, как весенняя вода: сначала ледяной шок, потом странная неподвижность.
Я осторожно поставила сумку рядом с сапогами, стараясь их не задеть, сняла плащ. На крючке висело серое пальто, которого раньше здесь не было. От него исходил тот же цветочный аромат.
В комнату я вошла почти на цыпочках, как будто оказалась в чужом доме.
На диване лежал старый плед с оленями — тот самый, под которым Тарас засыпал с детства. Такой же был и у меня, только в клетку, бабушкин. Год назад сын забрал этот: «Мам, можно?» Конечно, я не отказала.
Теперь на пледе лежала книга — сборник Цветаевой в мягкой обложке. Закладкой служила старая открытка. Я не удержалась, подняла её.
На обороте — дата: 1986 год, Крым. «Зоенька, с пятилетием! Целуем, тётя Галя и дядя Юра».
Зоенька.
Будто кто-то распахнул окно за моей спиной — по шее и лопаткам пробежал холодок.
Я аккуратно вернула открытку на место и присела на край дивана. Комната словно качнулась, пришлось опереться ладонью о плед.
Зоенька.
Так звали мою сестру.
Сорок шесть лет я не произносила этого имени.
У нас была мама, двухкомнатная квартира в Полтаве, герань на подоконнике и скрипучий линолеум у входной двери. И мы — двое. Я и Оксана. Близнецы. Мама шутила, что я старше на семь минут, и эти семь минут ещё сыграют свою роль.
Нам исполнилось по шесть, когда отец ушёл.
Не просто ушёл — он забрал Оксану с собой.
Воспоминание рассыпается на обрывки. Запах манной каши. У Оксаны — две косички, у меня — неровная короткая стрижка: мама накануне неудачно меня подровняла, и я ревела весь вечер. Отец в прихожей застёгивает на ней куртку и говорит маме: «Ты двоих не потянешь. Решай, кого оставить».
Мама плачет и держит меня за плечо так сильно, что ногти впиваются в кожу.
Оксану он увёз к своей новой женщине — куда-то в сторону Винницы, точно я так и не запомнила. Несколько лет мама писала письма. Ответы приходили всё реже, а потом исчезли совсем. В девяностые мы перебрались в Киев, потом ещё раз переехали. Мама долго болела и умерла, когда Тарасу было четыре. И где-то по дороге я перестала думать об Оксане.
Не забыла — запретила себе вспоминать. Это разные вещи.
Я вышла замуж за Виктора, родила сына. Виктор ушёл, когда Тарасу исполнилось двенадцать: «Не получается у нас, Любовь, прости». Я одна вытянула сына, провела через подростковые бури, помогла поступить в институт. К пятидесяти двум у меня осталась однокомнатная квартира, кошка Муся, работа бухгалтером в маленькой фирме и взрослый сын, который звонил раз в неделю.
И всё.
Никакой Оксаны в моей жизни не существовало сорок шесть лет.
Я сидела на диване Тараса, сжимая в памяти это имя, и пыталась убедить себя, что совпадения случаются. Зоя — имя нередкое. Год — восемьдесят шестой. Моей сестре тогда исполнилось бы шесть, а здесь написано — пять. Значит, не она.
Но размер обуви — тридцать седьмой. Запах крема «Алёнка», которым мама мазала нам щёки зимой. Цветаева на нашем пледе с оленями — мама читала её вслух, когда нам было по четыре.
«Перестань, Любовь. Дождись сына. Он всё объяснит», — приказала я себе.
В замке щёлкнул ключ.
Я подняла голову. В прихожую вошёл Тарас. И с ним — женщина.
Сначала я увидела её, а уже потом — сына.
На ней был серый свитер, короткая стрижка открывала знакомые скулы. Тёмные глаза — чуть усталые, как у меня. Она была старше на пять минут. Я не знала этого — я это почувствовала. Когда наши взгляды встретились через коридор, сомнений не осталось: это она.
Тарас остановился как вкопанный.
— Мам… Ты без звонка?
Губы у него побелели — точно так же, как в пятом классе, когда он разбил зеркало и не решался признаться.
Женщина шагнула назад, коснувшись ладонью дверного косяка. Длинные пальцы. На указательном — тонкий старый шрам от ножа, которым мы когда-то вместе чистили картошку.
— Я пойду, — тихо произнесла она.
