Я продолжала сидеть на кухне, глядя в тёмное окно, когда Тарас, покачиваясь, переступил порог.
— Ты зачем так с ними обошлась? — бросил он вместо приветствия. — Юлия весь вечер названивает. Дарина рыдает.
Я медленно поставила чашку.
— Меня не трогает, что Дарина плачет. Её матери следовало давно самой откладывать на жильё, а не рассчитывать на мою квартиру.
— Она мне не посторонняя, — повысил голос Тарас. — Это моя сестра. А ты моя жена. И обязана поддерживать семью.
— Я и поддерживаю. Я работаю, веду хозяйство, тяну на себе все ваши праздники и бесконечные «помоги». Но квартиру я не подарю. Она принадлежит мне. И с точки зрения закона ты к ней отношения не имеешь.
Он скривился, будто я его ударила.
— Всё тебе закон да закон… Семья — это не статьи кодекса, Оксана. Это уважение и традиции. В нашем роду старшие всегда помогали младшим. А ты рушишь то, что мы годами создавали.
Я усмехнулась:
— Создавали? Что именно? План, как распорядиться моим имуществом?
Тарас тяжело опустился на стул.
— Я думал, ты другая. А выходит, ты просто думаешь только о себе.
— О себе? — во мне закипало. — Я тащу ваш быт, ваши встречи, ваши просьбы. И после этого я эгоистка?
— Ты меня унизила при всех. У матери давление подскочило. Юлия сказала, что ноги её в нашем доме не будет, пока ты здесь.
— В моём доме, — тихо поправила я. — Квартира куплена до брака и оформлена на меня.
— Но я здесь живу. И прописан.
— Регистрация не делает тебя собственником.
Он резко вскочил, стул с грохотом упал.
— Ты что, уже с юристами советовалась? Значит, готовилась? Всё просчитала заранее?
— Нет. Просто когда мне начинают угрожать, я предпочитаю знать свои права.
Тарас схватил куртку и вылетел за дверь, хлопнув так, что задрожали стекла. Я понимала: теперь давление будет только усиливаться.
Утро началось звонком. На экране высветилось имя свекрови. Голос Галины Ивановны звучал холодно и отчуждённо, будто вчерашнего скандала не было.
— Оксана, я решила дать тебе возможность исправиться. Сегодня поедешь к Юлии, попросишь прощения и начнёшь оформлять дарственную на Дарину. Тогда забудем всё, что случилось.
— Простить меня за что?
— За хамство. За то, что перечишь старшим. За свою жадность.
— Я никуда не поеду.
— Тогда не обижайся на последствия.
Она отключилась. А последствия не заставили себя ждать.
Первой позвонила Юлия — на мой рабочий номер. Она кричала так, что её слышал весь кабинет.
— Неблагодарная! Думаешь, тебе всё можно? Квартиру тебе бабушка оставила, а кто ты вообще такая? Мы тебя приняли, а ты нос задираешь!
Я сбрасывала вызов, но телефон тут же снова разрывался. Коллеги делали вид, что заняты, хотя каждое слово долетало до них без труда. Руководитель мягко намекнул, что личные конфликты лучше решать вне офиса.
Через пару часов Юлия заявилась сама. Охрана не пустила её внутрь, и она устроила сцену у входа. Кричала, что я разрушила семью, что из‑за моей «алчности» её дочь не сможет поступить в институт. У проходной собралась толпа любопытных. Мне пришлось выйти через служебный выход, чтобы избежать позора.
Вечером позвонила мама. Она говорила взволнованно:
— Оксаночка, что происходит? Мне звонила какая‑то женщина, представилась тётей Тараса. Говорила ужасные вещи: будто ты довела свекровь до больницы и разбиваешь семью.
— Мам, не слушай никого. Я всё объясню позже.
Положив трубку, я отчётливо поняла: если сейчас не предприму шагов, меня просто раздавят.
На следующий день я записалась к юристу. Наталия Петровна — спокойная женщина лет пятидесяти — внимательно выслушала мою историю.
— Квартира, приобретённая до брака, — исключительно ваша собственность, — сказала она. — Это прямо указано в статье тридцать шесть Семейного кодекса Украины. Муж не может претендовать на неё, даже если зарегистрирован там.
— А выписаться он может добровольно?
— Теоретически — да. Но, судя по описанию, вряд ли согласится. В таком случае — только через суд после расторжения брака.
— Я готова подать на развод.
Она кивнула без лишних эмоций:
— Тогда будем действовать.
Тем же вечером я вызвала мастера и сменила замки. Запасные ключи отдала соседке — строгой бабе Вере, прожившей в нашем подъезде не один десяток лет и терпеть не способной посторонних.
