— Охотно верю. Только тогда вы не ходили на службу. А я работаю в фонде с утра и до вечера — с девяти до шести. И, как бы ни старалась, физически не способна ежедневно проводить у плиты по несколько часов.
Людмила Аркадьевна расправила плечи так, будто и без того прямая спина могла стать ещё строже.
— Домашний очаг — первейший долг женщины, — отчеканила она. — Но тебе, видно, это так и не стало понятно. Вместо своих бумажек и подклеек занялась бы хозяйством как следует. Муж приходит, а тут…
Она демонстративно провела сухим пальцем по верхнему краю холодильника. Пыли на коже не осталось, но свекровь внимательно осмотрела ноготь, словно отыскала на нём компромат.
— Серый налёт. В воздухе ощущается запустение. Холод какой-то.
— Вчера вечером я всё вымыла и протёрла, — устало ответила я.
— Значит, плохо протёрла. Мой сын к такому не приучен.
«Не приучен» — это тот самый человек, который спокойно оставляет чашки с засохшим кофе на подлокотнике кресла, а ремни неделями висят на стуле, будто это их постоянное место. И слово «спасибо» вспоминает исключительно в разговорах с заказчиками.
Я сжала кухонное полотенце так, что ткань впилась в ладони.
— Людмила Аркадьевна, если хотите, давайте составим перечень того, что ваш сын делает по дому. Думаю, половины страницы нам хватит. И то — крупными буквами.
Её губы побелели от напряжения. Она шумно втянула воздух, но спорить не стала. Лишь одарила меня тяжёлым взглядом и направилась в гостиную инспектировать книжные полки.
Когда Тарас вернулся со склада, на кухне уже шкворчала сковорода. Мой противень с рыбой был отодвинут в сторону, будто случайная помеха. В воздухе повис густой аромат жареной картошки на сале.
— Мам, вот это сюрприз! — обрадовался он, снимая куртку. К запаху кухни примешался резкий дизель.
— Решила проведать вас, сынок. А то смотрю — ужин у вас какой-то… лёгкий. Пришлось спасать положение.
— Вот спасибо тебе.
Он с удовольствием взял тарелку. На мою рыбу даже не взглянул.
Я стояла в дверном проёме и слушала, как гудит старая вытяжка. Людмила Аркадьевна повернулась ко мне с победной полуулыбкой.
— Мария, тебе положить?
— Нет, благодарю. Мне достаточно моего ужина.
— Ну как знаешь. Хотя рыба у тебя суховатая.
— Она приготовлена так, чтобы сок оставался внутри.
— Раньше женщины не мудрили, — отмахнулась она. — Главное — чтобы мужчина был накормлен. А не эти выдумки.
Поздно вечером, когда Иван уже мирно дышал во сне, я вышла на балкон. Стекло дрожало от ветра. В руках — тяжёлая чашка с маленькой трещиной на краю. Она принадлежала моей тёте, которая фактически меня вырастила. Полгода назад её не стало. Из её крохотной квартиры я забрала лишь эту чашку, старые фотографии и связку тяжёлых ключей.
Её студия на другом конце города стояла пустой. Документы давно оформлены, аккуратно сложены в папке. Но мысль о сдаче жилья чужим людям вызывала внутренний протест. В помещении до сих пор держался запах сушёной ромашки и старых деревянных полов. Тарас знал о квартире, однако называл её «убыточной халупой», которую разумнее продать перекупщикам.
Он понятия не имел, насколько ошибается.
Перелом случился в холодный ноябрьский вторник. В фонде возникла срочная задача — подготовить ветхий манускрипт к отправке на выставку. Страницы приходилось укреплять почти ювелирно. Я задержалась и вернулась домой только к половине десятого. Иван был у соседки снизу — мы заранее договорились на случай форс-мажора.
В квартире царил полумрак. Тарас сидел на диване, перед ним — пустая упаковка от крекеров.
— Уже почти десять, Мария.
— Работа срочная. Нужно было закончить консервацию.
— Да плевать я хотел на твои рукописи! — вспыхнул он. — Ребёнок у посторонней женщины, дома еды нет, а ты возишься со своими бумажками!
— Я не развлекаюсь, я работаю. И соседке плачу за её время.
Он резко поднялся и приблизился ко мне вплотную.
— Ты вообще понимаешь, где живёшь? Это мои метры. Моя квартира. Свет, вода — всё моё. И ты ещё смеешь спорить? Ещё раз такое — и окажешься за дверью со всеми своими вещами.
В коридоре тихо скрипнула доска. Иван стоял в пижаме, прижимая к груди машинку.
— Тарас, — сказала я неожиданно спокойно, — ты кричишь при ребёнке.
Он осёкся, глянул на сына, выдохнул, схватил ветровку и вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали.
Я присела перед Иваном и обняла его.
— Мам, нас выгонят? — прошептал он.
— Нет. Нам всегда есть куда идти. И мы не будем ни от кого убегать.
На следующий день в подсобке фонда я бездумно размешивала растворимый кофе. Старший реставратор Светлана наблюдала за мной поверх очков. Она знала, что такое тяжёлый развод и борьба за имущество.
— Это банальная схема давления, Мария, — тихо сказала она. — Он чувствует себя хозяином территории и потому позволяет себе всё. А мать лишь подпитывает эту уверенность. Пока ты принимаешь их правила игры, они будут считать их единственно возможными. Нужно понять, где у этой конструкции трещина. И поверь, она есть.
