— …то останется без машины, — закончила Наталия Сергеевна.
— То есть её просто изымут? — уточнила я.
— Да. Банк имеет на это право.
Я повернулась к окну. По стеклу стекала серая вода — мокрый снег таял, едва коснувшись подоконника. И вдруг я ясно представила Марию в светлом пальто. Как она, должно быть, с удовольствием садится в эту «Тойоту», как поправляет волосы в зеркале. А Олег… Он ведь возил меня на этой машине всего дважды: один раз — в поликлинику, второй — на кладбище к маме. Больше поводов для меня у него не находилось.
— Подготовим заявление, — произнесла я.
И Наталия Сергеевна тут же принялась печатать.
Вечером я вернулась в квартиру и впервые за много лет поставила чайник исключительно для себя. Не «нам», не «как обычно», а просто — себе. Налила чай в маленькую чашку с голубыми незабудками, ту самую, над которой он всегда посмеивался, называя её «бабушкиной». Села у окна и пила медленно.
В квартире стояла непривычная тишина. Мой халат спокойно висел на вешалке, и никто больше не фыркал, что он «домашний до неприличия».
И вдруг я поймала себя на мысли: быть одной — вовсе не страшно. Куда страшнее было тридцать два года подряд жарить две котлеты, а получать в ответ половину внимания.
Телефон зазвонил неожиданно. Номер не определился.
— Ты что натворила, старая?! — визгливо крикнула в трубку Мария.
Я спокойно отвела телефон от уха, будто проверяла цифры в отчёте, который кто-то неверно заполнил.
— Девушка, — произнесла я ровно, — прошу вас больше не связываться со мной напрямую. Все вопросы — через моего представителя. Запишите номер Наталии Сергеевны.
И отключилась.
Первый выстрел прозвучал.
Суд назначили на февраль.
Олег явился в своём единственном тёмно-синем костюме — том самом, что надевал на свадьбу Софии четыре года назад. За это время костюм стал ему тесен: пуговицы на пиджаке едва сходились на животе.
Марии не было. Позже я узнала, что в тот день у них случилась очередная сцена.
Я выбрала простую юбку и белую блузу. Никаких «домашних» атрибутов, разумеется. Когда Олег увидел меня, он растерялся. Наверное, ожидал увидеть сгорбленную «пенсионерку». А перед ним сидела женщина, которая три десятилетия вела его бухгалтерию — и теперь впервые занялась собственной.
Наталия Сергеевна выступала около двадцати минут. Чётко, без эмоций. Свидетельство о наследстве — раз. Банковская выписка — два. Квитанции — отдельная папка, триста восемнадцать листов. Платёжные документы — ещё одна.
Я наблюдала за Олегом. Он то наливался краской, то становился бледным. В какой-то момент полез в карман за валидолом — и не нашёл. Потому что раньше таблетки всегда клала ему я.
Судья подняла глаза поверх очков:
— Ответчик, есть ли у вас возражения по существу?
— Но это же имущество, нажитое в браке… — пробормотал он.
— На какие средства приобреталась квартира?
— На общие…
— В деле имеется свидетельство о наследстве и банковская выписка. В 2007 году на счёт истицы поступило два миллиона семьсот тысяч. В 2008-м квартира была куплена за ту же сумму. Представьте доказательства вашего участия.
Он молчал.
— Доказательств нет?
— Нет.
Решение огласили в мою пользу полностью. Квартира оставалась за мной. Кроме того, суд обязал его выплатить компенсацию за ремонт, который я оплачивала со своей карты, — шестьсот тысяч гривен в течение шести месяцев.
Олег вышел первым. Я задержалась, подписывала бумаги.
В коридоре он стоял у окна, глядя во двор. Плечи опущены, костюм болтался, как чужой.
— Оксана, — произнёс он, не поворачиваясь. — Ну нельзя же так…
— Как именно?
— До последней копейки. Я ведь тебе не посторонний. У нас дочь общая.
Я подошла ближе. И вдруг сказала то, что давно жило во мне.
— Олег, я не была тебе чужой тридцать два года. Чужой я стала в одну субботу. Помнишь, что ты сказал? Что не можешь жить с пенсионеркой. Мне пятьдесят четыре. До пенсии ещё шесть лет. Но даже если бы я уже была на ней — за эти слова я не прощу ни одной гривны. Ни одной, Олег. И твой автокредит — тоже.
— Какой ещё кредит?
— По «Тойоте». Я уведомила банк о разводе. Поручительство прекращено. Скоро тебе позвонят — потребуют либо досрочное погашение, либо нового поручителя. Как думаешь, Мария согласится?
Он резко повернулся. Лицо стало меловым.
— Ты это нарочно?
— Конечно нарочно. И очень обдуманно.
Я направилась к лифту.
Второй выстрел грянул прямо там, в судебном коридоре. Я услышала, как в кармане его пиджака завибрировал телефон. Скорее всего, уже звонили из банка.
Дома я снова налила чай в чашку с незабудками, села у окна и смотрела, как за стеклом кружится снег. Наверное, именно так ощущается справедливость — без фанфар, без громких слов, просто тихая уверенность, что ты больше никому не обязана терпеть.
И руки у меня дрожали не от страха, а от той усталости длиной в тридцать два года, которую я наконец позволила себе почувствовать.
