Я по‑прежнему молчала, глядя в монитор, пока за ним не стихли шаги. Через мгновение входная дверь захлопнулась — резче, чем обычно.
Весь остаток дня я просидела за ноутбуком, не позволяя себе ни пауз, ни лишних мыслей. Работу закончила к четырём — даже раньше оговорённого срока. Почти сразу пришло сообщение от заказчика: всё отлично, благодарю, текст точный.
Я откинулась на спинку стула и вдруг поймала странное ощущение — лёгкость. Уже две недели я ходила будто с туго затянутым ремнём на груди, а сейчас впервые смогла спокойно вдохнуть.
Просто потому, что в квартире было тихо. И его не было.
На тринадцатый день вечером позвонила Оксана.
— Ну что у вас с Олегом? — спросила она без предисловий.
— Всё нормально, — ответила я.
— Неправдоподобно. Давай по‑честному.
Мы знакомы двадцать пять лет — со студенческих времён. Вместе сдавали сессии, переживали расставания, поднимали бокалы на юбилеях. Ей я могу сказать то, что не скажу никому.
И я рассказала. Про каналы, которые он переключает. Про приложение, которое установил «для удобства». Про будильник. Про то, как каждое утро нахожу вещи не там, где оставила.
— Подожди, — остановила меня Оксана. — Он двигает твои вещи, пока ты спишь?
— Да.
— И ты что?
— Возвращаю обратно.
— А прямо сказать?
— Говорила. Он уверен, что я просто боюсь перемен. И что он лучше понимает, как правильно.
Оксана некоторое время молчала.
— Знаешь, это звучит тревожно. Он будто стирает твой почерк и переписывает всё заново — под себя.
После разговора я долго сидела на кухне.
Переписывает.
Точное слово. Мои привычки. Мой темп. Мои мелочи, из которых складывается ощущение дома. Он аккуратно вычёркивал их и подставлял свои варианты.
Утром будильник, разумеется, снова прозвенел в 6:15.
Олег ушёл в восемь. Сказал, что вернётся к семи — на фабрике совещание.
Я устроилась за столом у окна. Тот же заказчик прислал ещё одну серию — срочно. Надела наушники, погрузилась в текст. День прошёл в привычном ритме: кофе, короткий обед, снова работа. К шести файл был готов и отправлен.
Сняв наушники, я услышала звуки из комнаты.
Странно. Он же говорил — к семи.
Я толкнула дверь.
Кровать была завалена моей одеждой. Свитера, блузки, платья, джинсы — всё вытащено из шкафа и разложено по аккуратным стопкам. У стены стоял большой чёрный пакет для мусора — наполовину заполненный.
Олег сидел на краю кровати и складывал мой серый кардиган с косами.
— О, ты уже? — улыбнулся он. — Совещание перенесли. Решил использовать время с пользой. Тут давно требовалась ревизия.
Я молчала.
— Смотри, — он кивнул на пакет. — Это на выброс. Половину ты годами не носишь. Вот этот свитер, например. Ему лет десять, локти стёрты, цвет выцвел. Зачем хранить? Это уже тряпка.
Свитер был из Праги. Лавандовый. Купленный в девяносто восьмом, когда мама ещё была жива. Маленький магазинчик на Малой Стране. Моя первая зарплата на стажировке.
— А эта рубашка? — он поднял зелёно‑синюю клетку. — Совсем не твой оттенок. Тебе идёт насыщенный синий, а это делает тебя бледной. Выбрасываем.
Эту рубашку я купила сразу после развода. Она была дерзкой, непривычной — совсем не такой, как раньше. Символ того, что теперь я сама решаю, что носить.
— Чего молчишь? — он всё ещё улыбался. — Понимаю, сложно избавляться от старья. Но потом спасибо скажешь. Освободится место, купим что‑то достойное.
Я смотрела на раскрытый шкаф. Пустые полки. Освобождённые вешалки. Моя жизнь, разложенная чужими руками на «оставить» и «выкинуть». Человек прожил здесь две недели — и уже считает себя вправе решать.
Внутри что‑то щёлкнуло.
Я подошла, взяла лавандовый свитер и аккуратно положила его обратно — на верхнюю полку.
— Ты что делаешь? — удивился Олег.
Ответа он не получил.
Я повесила рубашку на плечики. Затем джинсы, юбку, в которой когда‑то шла на важное собеседование и получила работу. Кофту, связанную подругой за полгода до её смерти.
Каждая вещь — кусочек моей истории. И никто не имеет права решать, что из неё лишнее.
— Это глупо, — в голосе Олега зазвенело раздражение. — Я два часа всё сортировал. Хотел сделать тебе приятное. А ты всё рушишь.
Я убрала последнюю блузку и закрыла дверцы.
Потом открыла его ящик в комоде — тот самый, который он занял в первый день. Достала из‑под кровати его чемодан.
Носки отправились внутрь. Футболки — следом. Нижнее бельё — туда же.
— Эй… Ты что? — он стоял в дверях, растерянный.
Я молча взяла его спортивную сумку. Бритва из ванной — в неё. Зарядка — туда же. Книга с тумбочки — тоже.
— Подожди. Давай обсудим. Объясни, что происходит.
Я вынесла чемодан и сумку в прихожую, поставила их у самой двери — аккуратно, параллельно стене.
— Это что значит? — голос его стал громче.
Я повернулась к нему.
— Я просто навела порядок. Твои вещи — к выходу. Мои — в шкафу.
Он смотрел так, будто не понимал ни слова.
— Ты меня выгоняешь? — наконец произнёс он.
