— Это не оговорка. Это выбранные слова.
Она замолчала, будто примеряя на себя сказанное.
— Ты ждёшь, что я попрошу прощения?
— Нет, — ответила я спокойно. — Просить прощения нужно было сразу, пока всё ещё горело. Сейчас уже поздно.
— Тогда что тебе от меня нужно?
Я не тянула паузу нарочно. Просто вопрос был задан честно, и требовал такого же ответа.
— Мне важно, чтобы ты помнила, с кем говоришь, — произнесла я. — Я не банкомат и не предмет мебели, который можно выдвинуть к столу или задвинуть в угол, когда неудобно. Я — твоя мать. Живой человек.
— Я это понимаю, — тихо сказала Оксана.
— Возможно, — согласилась я. — Но моё решение остаётся прежним: пятьсот гривен переведены. На этом тема закрыта.
Она завершила разговор первой.
Я погасила свет на кухне. На подоконнике, как и много лет подряд, стояли мои кактусы — молчаливые, упрямые, пережившие и ремонты, и переезды. Лет двадцать им, не меньше. Им не нужно ни похвалы, ни участия. Стоят себе и стоят.
Иногда я думаю: им проще. Они ничего не ждут и ни к кому не привязаны.
Почти три месяца мы с Оксаной общались сухо. Она писала изредка, я отвечала коротко, по существу.
В апреле у меня выдалась тяжёлая полоса: два наследственных дела подряд. Родственники, которые едва выносят друг друга, но вынуждены сидеть за одним столом и делить имущество покойного. Я возвращалась домой выжатая. Первые полчаса просто сидела на кухне в тишине, даже не включая телевизор.
В один из таких вечеров она позвонила.
— Мам, расскажи, как ты. Мы давно нормально не разговаривали.
Я рассказала — без деталей, но честно. Она слушала внимательно. Не перебивала, не поучала, не утешала штампами. Просто была на линии.
— Наверное, тяжело, — сказала она потом, — когда к тебе приходят за подписями, а ты видишь за этими бумагами целую историю.
— Вот именно, — ответила я.
— Ты когда-нибудь сможешь не принимать это так близко?
— Нет. И я уже перестала пытаться. Смириться — не значит стать равнодушной.
Она помолчала.
— Мам, я… — начала и осеклась. — Я перезвоню позже.
— Хорошо.
Она позвонила на следующий день. И ещё через день. Мы не возвращались ни к тем пятистам гривнам, ни к ресторану, ни к свадьбе. Говорили о простом: что готовить на Новый год, о её работе, о сериале, который она смотрела по вечерам.
Она стала звонить без повода — просто услышать голос. Без просьб.
А потом сказала:
— Свадьба в сентябре. Ты приедешь?
На торжество я надела платье, купленное семь лет назад. Серое, закрытое, строгого кроя — оно всё ещё сидело безупречно. Волосы собрала в аккуратный пучок, взяла сумку, с которой обычно хожу на официальные мероприятия.
Зал оказался светлым и изящным. На столах — белые хризантемы, веточки эвкалипта, ничего лишнего. Просто и достойно. Тарас выглядел счастливым и чуть растерянным — видно было, что волнуется. Оксана — в длинном платье цвета слоновой кости, с открытыми плечами и простой причёской. Настоящая красавица.
Она несколько раз ловила мой взгляд через зал. Не так, как тогда в ресторане. В её взгляде не было напряжения — только что‑то мягкое, осторожное.
Рядом со мной оказалась мать Тараса — Наталия Сергеевна, около пятидесяти пяти лет. Мы виделись прежде мельком, но по-настоящему разговорились впервые. Она преподавала математику в техникуме, давно разведена, сына растила одна.
Мы быстро нашли общий язык. Не потому, что были похожи, а потому что обе ценили прямоту и умели слушать.
— Оксана говорила о вас, — сказала она в какой-то момент. — Что вы строгая.
— Не могу спорить, — ответила я.
— Она произносила это с уважением.
Я ничего не сказала. Лишь пригубила вино.
Когда я собралась уходить, Оксана вышла следом в коридор. Мы стояли у дверей: она — в свадебном платье, я — в своём сером. Невеста и её мать. Каждая на своём месте.
— Мам.
— Слушаю.
— Те пятьсот гривен… я их не тронула. Они всё ещё у меня.
Я внимательно посмотрела на неё — на платье, на аккуратную причёску, на то, как она держит бокал двумя пальцами, будто боится уронить.
— Зачем ты мне это говоришь?
Она пожала плечами.
— Просто хотела, чтобы ты знала.
Я кивнула, надела пальто и вышла.
Ноябрь встретил холодным воздухом без снега. Пахло сыростью и мокрым асфальтом.
Пятьсот гривен остались нетронутыми.
Значит, для неё это имело значение.
Прошло ещё полгода. Оксана и Тарас переехали — сняли квартиру просторнее, в хорошем районе, вторичное жильё, но аккуратное. Договор аренды она оформляла самостоятельно, ко мне не обращалась. Позже я лишь уточнила, порядочные ли хозяева.
Она рассмеялась в трубку:
— Мам, нормальные.
