Я перенесла находку в дом, аккуратно водрузила на стол посреди горницы и устроилась напротив, будто собиралась вести с ним серьёзный разговор. Странно выходило: дом дед оформил на меня без лишних слов, а этот старый дорожный спутник оставил под замком. Что это — загадка, намёк или испытание? В голове роились догадки. Вдруг внутри лежат бумаги на жильё или какие-то важные свидетельства? А если там всего лишь ветхие вещи, которые он не успел перебрать? Но тогда зачем было запирать так основательно?
Я попробовала осторожно поддеть латунную защёлку кончиком ножа — металл даже не шелохнулся. Тогда приподняла чемодан и слегка встряхнула. Изнутри донёсся приглушённый звук, не звонкий, не железный — скорее, будто что-то мягкое перевалилось с боку на бок: пачка листов или свёрток ткани. Я наклонилась, прижалась ухом к крышке, надеясь уловить ещё хоть что-нибудь, но услышала лишь собственный учащённый пульс.
На следующий день я с упорством перерыла весь дом в поисках ключа. Проверила сервант, вытряхнула содержимое ящиков, добралась до антресолей, заглянула даже туда, куда раньше и не подумала бы — безрезультатно. У деда хранилась жестяная коробочка из-под карамелек с россыпью старых ключей, потемневших от времени. Я перебрала их все до одного — ни один не подошёл. Рука уже тянулась за молотком, но что-то удержало. В этом чемодане чувствовался характер деда — упрямый, молчаливый. Если запер, значит, не случайно. Он не был человеком пустых жестов. Тогда почему не забрал его с собой? Или, может, это своего рода проверка — сумею ли я понять без подсказок?
Чтобы отвлечься, я вышла на крыльцо, заварила себе кружку мятного чая и позволила воспоминаниям всплыть одно за другим. Дед никогда не отличался нежностью. Ни объятий, ни ласковых слов. Когда я в детстве свалилась с велосипеда и разодрала коленку, он лишь бросил: «Заживёт», — и ушёл по своим делам. А спустя час молча принёс зелёнку и бинт, аккуратно перевязал рану. Таков он был всегда: без лишних слов, но с делом.
Он мог пропадать в мастерской до темноты, возвращая к жизни вещи, которые другие давно списали бы в утиль. Плотничал, чинил замки, разбирался в механизмах, даже часы оживлял. Я любила сидеть рядом на верстаке, болтая ногами, и наблюдать за его сосредоточенным лицом. Он не гнал меня, но и не сюсюкал. Иногда протягивал молоток и доску: «Попробуй сама». Так я и научилась держать инструмент — неуклюже, зато самостоятельно.
Когда бабушки не стало, дед словно ещё больше закрылся. Ни жалоб, ни слёз — просто тишина вокруг него стала плотнее. Тогда и начали появляться эти странные запасы: коробки, свёртки, старые предметы. Будто он пытался заполнить пустоту вещами. Теперь я понимаю: за его суровостью пряталось чувство, о котором он не умел говорить.
Помню, в третьем классе я нарисовала ему на праздник открытку — смешного солдата с кривым букетом. Он хмыкнул и спрятал рисунок в карман жилета. А через несколько дней я заметила его приколотым к стене в мастерской, прямо над верстаком. Он ничего не сказал, но для меня это было важнее любых слов. И теперь я подумала: а вдруг в чемодане лежит что-то из той же породы — не для посторонних глаз, а для меня?
С этой мыслью я снова вернулась в дом и посмотрела на тёмную кожаную крышку, словно ожидая, что она сама подскажет решение. В этот момент во дворе послышались шаги и знакомый голос — к калитке кто-то подошёл.
