— Оксана, здесь развод, — Галина провела подушечкой пальца по ободку тарелки и, прищурившись, подняла её к окну. — Смотри сама.
Я стояла у мойки, руки в густой пене почти до локтей. Четыре часа не отходила от плиты: борщ, котлеты, пирог с капустой. Свёклу, как когда‑то учила сама Галина, запекала отдельно, завернув в фольгу. Стол накрыт на троих — свежая скатерть, салфетки сложены аккуратным треугольником. Всё — по её правилам.
— Галина Петровна, я только что всё перемыла. Кипятком, с средством.
— Перемыла, говоришь? А пятно осталось, — она уже поворачивала кран. — Ладно, отойди, я сама.
Она слегка оттеснила меня локтем. Не резко — привычно. Так сдвигают табурет, чтобы не мешал.
Олег сидел в комнате, уткнувшись в телефон. Он либо действительно ничего не слышал, либо предпочитал не вмешиваться — за восемь лет я так и не поняла, что из этого правда.
Восемь лет. С того самого времени, как Сергей Иванович уехал, и Галина осталась одна в своей двухкомнатной квартире на Ленинградской. Раньше она заглядывала к нам раз в пару месяцев — на праздники или дни рождения. Но одиночество словно что‑то в ней раскрыло. Или, наоборот, выпустило наружу то, что раньше сдерживал муж. С осени того года наша квартира стала для неё почти постоянным местом пребывания. Каждую субботу — без пропусков, без «занята», без «уехала». Четыре, иногда пять визитов в месяц. Ровно в одиннадцать — звонок.
Она перемыла тарелки. Затем вилки — по одной, держа за зубцы и рассматривая против света. Потом добралась до кастрюли из‑под борща. Три литра я сварила — остатки она переложила в контейнер, посуду ополоснула, понюхала, неодобрительно качнула головой и принялась тереть губкой.
— Галина Петровна, не нужно.
— Нужно, — даже не обернулась. — На дне жир. Ты что, средство жалеешь?
— Нет. Я нормально мою.
— Нормально — это когда блестит, Оксана, — произнесла она тем самым тоном, каким объясняют детям элементарные вещи. — А здесь скользко. Проведи пальцем.
Я не притронулась. Просто смотрела, как она оттирает мою кастрюлю в моей кухне, у моей раковины. И считала. Восемь лет по пятьдесят с лишним суббот — почти четыреста выходных. Четыреста раз я вставала в семь утра, шла за продуктами, готовила, убирала. И четыреста раз после меня всё перемывали заново.
Я сжала мокрое полотенце так, что побелели костяшки, повесила его на крючок и вышла в коридор. Остановилась перед зеркалом. На меня смотрела женщина пятидесяти двух лет — короткая стрижка, седая прядь у виска. Не злая. Уставшая. Бухгалтер с двадцатитрёхлетним стажем, привыкшая всё подсчитывать. И сейчас я подсчитывала — часы, дни, литры борща и потраченные нервы.
В дверях кухни появился Олег.
— Оксан, ты чего здесь? Иди, мама пирог хвалит.
— Она опять всё перемывает.
Он привычно потер переносицу — знак, что разговор ему не нравится.
— И что? Помогает же. Радуйся.
— Она не помогает. Она переделывает за мной. Каждый раз. Я готовлю полдня, а потом она демонстративно моет всё заново. При тебе.
— И что в этом такого?
— Это не помощь. Это проверка.
— Оксан, тебе пятьдесят два. Маме семьдесят шесть. Хочет — пусть моет. Зачем драматизировать?
Я хотела сказать, что мне от этого не легче. Что дом я веду двадцать четыре года сама — без инспекций и наставлений. Что каждая перемытая тарелка — это пощёчина, аккуратно завернутая в заботу. Но эти слова я произносила уже столько раз, что они будто стёрлись.
Я вернулась на кухню, подошла к Галине, аккуратно, но твёрдо вынула из её рук тряпку.
— В моём доме я справляюсь сама, — произнесла я спокойно.
Она замерла. Тяжёлый подбородок, сжатые губы, платок съехал на бок. Пауза длиной в пару секунд. Затем она снова повернулась к раковине, включила воду и продолжила мыть.
Словно меня не существовало.
В следующую субботу всё повторилось. А вечером Олег, жуя бутерброд с колбасой, бросил: «Мама просто помогает. Не раздувай».
Тогда я впервые подумала: может, и правда преувеличиваю? Может, это всего лишь мелочь? А потом снова мысленно вернулась к цифре — четыреста выходных. И поняла: это давно уже не мелочь.
Спустя месяц, в пятницу, я вернулась с работы и остановилась на пороге гостиной.
Комната была чужой.
Диван переместился к противоположной стене. Кресло, которое я выбирала три года назад — бежевое, с высокой спинкой и деревянными ножками, — оказалось задвинуто в угол. Торшер перекочевал к окну, хотя я ставила его возле дивана, чтобы читать по вечерам. А штор не было вовсе.
Карниз пустовал, кольца одиноко висели.
Я медленно опустила сумку на пол и прошла на кухню. На столе лежала записка, написанная крупным, давящим почерком: «Оксана, шторы постирала. Старые выбросила — совсем пожелтели. Мебель переставила, так светлее и удобнее. Галина».
Шторы я приобрела в ноябре прошлого года. Я прекрасно помнила, как долго выбирала их и как радовалась, когда наконец повесила их в гостиной.
