Эти люди знают меня больше двух десятков лет. Они видели, как я мыла лестничную площадку, как расставляла горшки с геранью у окна, как натирала стёкла до прозрачного блеска. И теперь именно они уверены, что в моей квартире — грязь и беспорядок, а мой муж якобы терпит и страдает.
Ноги будто налились свинцом. Я стояла у подъезда с пакетом мусора и не могла сделать ни шага.
— Оксан, я ей сразу сказала, что это неправда, — тихо произнесла Светлана Викторовна, коснувшись моего локтя. — Но ты же понимаешь, как слухи расползаются. Стоит только произнести — и уже весь дом обсуждает.
Я поднялась к себе. Распахнула дверь ванной: белоснежная плитка, ни единого развода. На кухне — чистая поверхность стола, раковина сверкает. По пятницам я обязательно мою полы, по воскресеньям — зеркала, раз в месяц — окна. Восемь лет подряд. Почти четыреста выходных, проведённых за готовкой и уборкой к её визитам. И всё это время она рассказывает соседям, что я неряха, что её сын живёт в хаосе.
В субботу Галина приехала, как обычно. Переступив порог, окинула взглядом прихожую, провела пальцем по обувной полке — проверяла, есть ли пыль. Палец остался чистым. Она промолчала, но посмотрела так, будто порядок — случайность, а не результат моего труда.
Я ждала её на кухне. На столе лежала новая белая тряпка, только что распечатанная.
Вскоре зазвонил домофон. Мария с пятого этажа — за газетой. Следом за ней поднялась Светлана Викторовна — уточнить по поводу собрания жильцов. Потом заглянула Вера Сергеевна — одолжить соли.
Я никого специально не приглашала. Просто совпало. Хотя позже Светлана призналась, что сама позвонила Марии. Но в тот момент мне было всё равно.
Галина сидела за столом с чашкой чая, аккуратно поправив платок. Губы сжаты в тонкую линию.
— Галина Петровна, — сказала я спокойно, положив ладони на стол. — Вы говорили Марии Сергеевне, что у нас в квартире грязно. Что есть тараканы, плесень. Что Олег мучается.
Она побледнела, чашка звякнула о блюдце.
— Ничего подобного я не утверждала.
— Утверждали, — вмешалась Светлана Викторовна. — Я стояла рядом. Слово «свинарник» прозвучало именно от вас.
— Вы всё исказили, — резко повернулась к ней Галина. — Я лишь сказала, что помогаю невестке.
— Нет, вы сказали именно «свинарник», — твёрдо повторила Мария. — Я это прекрасно слышала.
Повисла тяжёлая пауза. На стене мерно тикали часы. Я взяла со стола тряпку и положила перед свекровью.
— Вот, — произнесла я. — Если у нас грязно — покажите. Проведите по любой поверхности. Найдите пыль, плесень, хоть одного таракана. Докажите — и я извинюсь при всех.
Она даже не прикоснулась к ткани. Не взглянула в её сторону. Поднялась, поправила кофту и молча вышла в коридор обуваться.
Когда соседи разошлись, Олег догнал меня у двери спальни.
— Зачем ты устроила это представление? — прошипел он. — Маму при всех унизила.
— Это она унижает меня. Уже восемь лет. Она перемывает за мной посуду, переставляет мебель, выбрасывает мои шторы и рассказывает всем, что я живу в грязи. И я должна молчать только потому, что ей семьдесят шесть?
— Она пожилая женщина, Оксана!
— Пожилая женщина, которая каждую субботу делает мою жизнь невыносимой.
В ту ночь он ушёл спать в гостиную. Утром почти не разговаривал. Лишь бросил фразу:
— Мама обиделась. Ты довольна?
Я молча достала из тумбочки ключ от квартиры Юлии и переложила его в сумку. Ту самую, что уже несколько недель стояла у входной двери — с документами, запасной кофтой и зарядным устройством. Теперь она заняла там постоянное место.
Апрельское субботнее утро. Я проснулась в семь, сварила кофе, включила стиральную машину. И впервые за долгое время не начала готовить с рассвета. Не нарезала салаты, не ставила тесто, не бежала в магазин за сметаной и зеленью. Просто сидела у окна с чашкой и наблюдала, как дворник медленно подметает двор.
Олег вышел около девяти. Потянулся, зевнул, оглядел кухню — пустую плиту, отсутствие кастрюль и запаха выпечки.
— А обед? — спросил он.
— Сегодня я не готовлю.
— Почему? Это же суббота.
— Значит, мой выходной.
— А мама?
— Что — мама?
Он замолчал, потер переносицу. В этот момент зазвонил его телефон. Он ответил, коротко выслушал и отключился. Когда повернулся ко мне, я уже всё поняла по его лицу — по тому, как он избегал моего взгляда, как ссутулился.
— Мама едет, — произнёс он. — Будет через сорок минут.
— Когда она звонила?
Тишина.
— Олег. Когда?
— Вчера вечером.
Вчера. Он знал со вчерашнего дня, что Галина приедет, и ничего мне не сказал. Уже пятый раз за месяц. Без предупреждения, без вопроса, удобно ли мне. Будто моё мнение — мелочь, необязательная деталь.
Я держала чашку и считала. Когда мне плохо, я считаю — профессиональная привычка бухгалтера. Восемь лет. Около четырёхсот выходных. Если по четыре часа на каждую готовку — это больше полутора тысяч часов у плиты. Шестьдесят с лишним суток моей жизни ради женщины, которая потом демонстративно перемывает тарелки и каждый раз уходит, оставляя за собой передвинутые стулья, снятые занавески и ощущение, что мой дом мне больше не принадлежит.
