Наконец Дмитрий глухо выдавил:
— И что мне теперь делать?
Я поднялась, подошла к холодильнику, сняла с дверцы листок с перечнем из двенадцати блюд и спокойно положила его перед ним.
— Вот меню. Ты сам его написал, сам теперь и разбирайся.
После этого я вышла из кухни. В спальне достала платье, переоделась, взяла сумку и на всякий случай проверила билет в кино — Юлия ещё вчера купила его через интернет.
Дмитрий появился в проёме кухонной двери.
— Ты куда собралась?
— В кино.
— В какое ещё кино? Через шесть часов у нас двадцать человек!
— Не у нас, Дмитрий. У тебя. Это твои двадцать человек.
Я застегнула босоножки, поправила очки перед зеркалом. И вдруг поняла: руки у меня совершенно спокойные. Не дрожат. Впервые за все эти восемь лет.
— Марина!
Я вышла и закрыла дверь.
На улице стоял ясный, тёплый день. Двадцать первое июня — самый длинный день в году. Я шла к остановке и с каждым шагом чувствовала, как расправляются плечи. Восемь лет я проводила субботы, согнувшись над досками, кастрюлями и противнями. Восемь лет от меня пахло луком, укропом, жареным мясом и тестом. А сегодня — духами.
В кинотеатре Юлия оглядела меня и усмехнулась:
— Ты прямо светишься. Что случилось?
— Ничего особенного, — ответила я. — Просто сегодня у плиты стою не я.
Мы взяли попкорн. Фильм оказался так себе, но я не пропустила ни одной сцены. Два часа покоя. Без запаха кипящего бульона. Без звона таймера в духовке. Без Дмитрия, который каждые пятнадцать минут заглядывает на кухню и спрашивает: «Ну скоро?»
Телефон я не отключала, только поставила на беззвучный режим. Дмитрий звонил четыре раза. Потом пришло сообщение: «Заказал всё в кулинарии. 12 000. Довольна?»
Я прочла, убрала телефон обратно в сумку и спокойно досмотрела фильм до конца.
Домой я вернулась уже в девять вечера. В квартире стоял запах покупной еды — вроде бы праздничной, но чужой, не домашней. На столе громоздились пластиковые контейнеры. Часть салатов уже переложили в мои тарелки. Одна из них, с оливье, была надколота.
Дмитрий сидел на кухне в одиночестве. Рубашка помялась, лицо было усталым и тяжёлым.
— Мама расстроилась, — сказал он. — Всё спрашивала, где ты.
— И что ты сказал?
— Что у тебя дела.
— Дела, — повторила я. — Надо же. За восемь лет у меня впервые появились дела в субботу. И тебя это поразило.
Он ничего не ответил. Я прошла мимо, зашла в комнату, сняла босоножки и переоделась.
Почему-то сильнее всего меня зацепила именно та надколотая тарелка. Моя тарелка из сервиза, который мы покупали к десятой годовщине. Дмитрий даже не заметил, что испортил её.
Минуло три недели. Дмитрий так и не попросил прощения. Татьяна Викторовна позвонила один раз. Голос у неё был ровный, сухой, очень чёткий.
— Мариночка, Дмитрий сказал, что ты была занята. Только Екатерина мне рассказала, что ты ходила в кино.
Я не стала ничего объяснять и оправдываться тоже не стала.
— Да, Татьяна Викторовна. Я была в кино.
В трубке повисла короткая пауза. Потом она молча отключилась.
Теперь по воскресеньям Дмитрий ездит к матери один. Возвращается, садится на кухне и долго молчит. Иногда я замечаю его взгляд — в нём нет злости, скорее растерянность. Как у человека, который всю жизнь думал, что стулья сами отодвигаются, тарелки сами наполняются, а кастрюли сами появляются на плите. И вдруг всё это перестало происходить.
На холодильнике больше не висят списки. Там пусто. Магнит с надписью «Лучшей хозяйке» я сняла и убрала в ящик.
Готовлю я теперь только на двоих. По будням, после работы. Без буженины, без холодца, без многоярусного медовика и бесконечных тазиков салатов.
Юбилей, как мне потом сказали, прошёл вполне нормально. Дмитрий справился. Кулинария, одноразовые стаканчики, торт из кондитерской. Татьяна Викторовна задула свечи. Все сделали общую фотографию.
На снимке, который прислала золовка, я увидела праздничный стол. Пластиковые коробки прикрыты салфетками. Татьяна Викторовна улыбается. Дмитрий стоит рядом с натянутым, измученным лицом.
Меня на этой фотографии нет.
Двадцать гостей, двенадцать блюд в списке — и за восемь лет он ни разу не почистил даже одну картофелину. Может, ради юбилея стоило в последний раз промолчать и потерпеть? Или я всё-таки правильно сделала, что ушла?
