Ольга Викторовна судорожно ухватилась за край столешницы. Нижняя губа у неё мелко тряслась, а массивные перстни на пальцах глухо цокали по скатерти.
— Ты… да ты просто бессердечная, — выдавила она. — На людях решила меня унизить. Я же тебя в нашу семью пустила, как родную…
— Нет, — спокойно ответила я. — В семью вы меня не принимали. Вы мной пользовались. Это совсем не одно и то же.
— Да как ты смеешь! — её голос сорвался почти на визг. — Я мать твоего мужа! Я Андрея родила, подняла, человеком сделала!
— А я с ним прожила двадцать два года, — сказала я. — И все эти двадцать два года смотрела, как вы спокойно забираете моё и выдаёте за семейное достояние. Довольно.
Светлана медленно отодвинула стул и поднялась.
— Ольга, может, нам уже уйти? Мне что-то нехорошо стало.
Надежда Петровна к тому моменту уже стояла у прихожей и снимала с вешалки пальто. Дмитрий, нахмурившись, помогал Екатерине застегнуть сапоги. Екатерина всхлипывала, переводя растерянный взгляд с меня на мать. Чек она аккуратно положила обратно на стол — рядом с супницей.
— Мам, ну как же так… — тихо пробормотала она. — Ты ведь говорила…
— Замолчи! — резко оборвала её Ольга Викторовна. — Одевайся. Мы уезжаем. Я в этом доме больше ни секунды не останусь.
Я убрала чек обратно в карман, села на своё место и взяла ложку.
— Приятного аппетита, — произнесла я для тех, кто ещё оставался за столом.
Но есть уже никто не собирался. Все спешно натягивали верхнюю одежду.
Ольга Викторовна рывком поднялась, схватила сумку и направилась к выходу. Уже у самой двери она остановилась, обернулась и впилась тяжёлым взглядом в Андрея.
— Андрей, ты со мной идёшь или остаёшься с этой?
Андрей поднял глаза. Сначала посмотрел на мать, потом на меня. После этого снова опустил взгляд.
— Мам, я дома. Завтра заеду.
Дверь захлопнулась так, что в серванте жалобно задрожали стёкла. Следом выбежала Екатерина, всё ещё всхлипывая. Дмитрий на прощание буркнул что-то невнятное, даже не глядя на меня. Светлана и Надежда Петровна ушли молча, без обычных вежливых слов.
Минут через десять в квартире остались только мы с Андреем. И накрытый стол, к которому почти никто не притронулся.
Андрей сидел, уставившись в тарелку с борщом. Плечи у него обвисли так, словно на них взвалили тяжёлый мешок.
— Зачем ты это устроила, Марина? — тихо спросил он. — При всех…
— А как, по-твоему, надо было? — я посмотрела на него. — Снова промолчать? Ещё двадцать два года терпеть? Или дождаться, пока она нашу квартиру тоже объявит «маминой»?
— Ты всё раздуваешь.
— Я? — я усмехнулась без радости. — Андрей, твоя мать за двадцать два года четыре раза прилюдно назвала моё имущество своим наследством. Ваза. Скатерть. Самовар. Сервиз. Сто тысяч гривен. Три месяца моей вышивки. А ты каждый раз сидел рядом и молчал. Ты понимаешь, как это выглядит?
Он не нашёлся, что ответить.
— Это называется очень просто: ты выбирал её. Каждый раз. Не меня.
Андрей провёл ладонью по лбу. Было видно, что он пытается подобрать слова, но они у него не складываются.
Я поднялась и вышла на кухню. Распахнула окно. В комнату потянуло холодом и запахом первого снега. Где-то внизу, во дворе, звонко смеялись дети. Сердце билось спокойно, ровно. Руки не дрожали. И впервые за долгие годы мне не хотелось ни оправдываться, ни доказывать, что я имею право на собственные вещи.
Вернувшись в комнату, я окинула взглядом стол. Васильковая супница стояла в центре, будто ничего не произошло. Чек лежал у меня в кармане. Стулья вокруг стола пустовали — ещё недавно на них сидели гости, а теперь от них остались только вмятины на подушках.
Я взяла тарелку и стала есть. Борщ получился замечательный. Я варила его три часа: с запечённой свёклой, говяжьей грудинкой и чесночными пампушками. Всё именно так, как любит свекровь.
Только самой свекрови за этим столом уже не было.
Прошло два месяца.
Ольга Викторовна мне не звонит. Ни одного раза. Андрей ездит к ней по субботам один. Возвращается всегда мрачный. Рассказывает, что мать плачет и называет меня не по имени, а просто «эта».
Екатерина однажды написала в общий семейный чат длинное сообщение. Там было всё: что я «позорница», «базарная баба», что я «опозорила пожилого человека на юбилее». Ещё она сообщила, что у матери теперь «сердце прихватывает» и «давление скачет», а я якобы обязана публично попросить прощения.
Я просто вышла из чата. Ничего не объясняя.
Андрей потом просил меня отправить матери «хотя бы пару слов». Я отказалась. Он обиделся и две недели спал на диване в гостиной. Потом сам вернулся в спальню. Без разговоров.
Гжельскую вазу мне так и не вернули. Самовар тоже остался у Ольги Викторовны. Я больше не требовала. Мне хватило того, что сервиз остался дома. Теперь он стоит за стеклянной дверцей серванта, и васильки на фарфоре тихо поблёскивают в свете лампы. Я достаю его только на свои праздники.
Светлана перестала здороваться со мной в подъезде. Надежда Петровна тоже отворачивается, когда мы встречаемся у лифта. Похоже, Ольга Викторовна уже успела пересказать всему дому свою версию того вечера.
А я стала спать спокойно. Впервые за двадцать два года ложусь — и почти сразу засыпаю. Не перебираю в голове варианты ответов, которые «надо было сказать». Не проглатываю обиду раз за разом. Просто закрываю глаза и сплю.
Чек я достала из кармана и вернула в синюю папку. В прозрачный файл. На своё место, по датам. Именно туда, где он и должен лежать.
И всё же одно не даёт мне покоя. Всё-таки она женщина пожилая. Всё-таки это произошло при гостях. Всё-таки Андрей до сих пор ходит с тенью на лице.
Может, я тогда на юбилее Екатерины всё же перегнула палку? Или правильно сделала, что достала чек прямо при всех?
