Она ловила эти звуки и вдруг понимала, что думает вовсе не о котлетах, не о рассыпчатой гречке и даже не об Оксане. В голове застряло одно-единственное слово — «мамина». Полина произнесла его без всякого умысла, легко, как говорят дети. Но дети, как правило, не придумывают такие вещи сами. Они повторяют то, что слышат изо дня в день.
— Ты бы мне хоть объяснил, что происходит, — сказала она сыну, когда Оксана увела девочку в ванную мыть руки.
Артём провёл ладонью по переносице, будто пытался стереть усталость.
— Мам, Оксана хочет, чтобы на кухне всё стояло и лежало так, как удобно ей.
— То есть мне уже и чаю себе налить нельзя?
— Можно, — ответил он не сразу. — Только если попросишь.
Галина Ивановна несколько секунд смотрела на него, не веря, что правильно расслышала.
— Попросить?
— Мам, ну не начинай, пожалуйста.
На карабине у него звякнули ключи, ударившись о край стола. Галина Ивановна знала этот звук слишком хорошо. Он означал, что Артём уже внутренне вышел из разговора и вот-вот уйдёт куда-нибудь в комнату, лишь бы не выбирать сторону.
Она так сильно сжала пальцы, что на указательном резко проступила косточка. Вот он, её сын. Ни вашим, ни нашим. Лишь бы никого не задеть. Лишь бы не вмешиваться. Лишь бы всем было как-нибудь терпимо.
Но обида уже поднялась внутри — сухая, жёсткая, с колючими краями. Не такая, от которой навзрыд плачут в подушку. Другая. Та, что заставляет по памяти доставать всё хорошее, сделанное за годы, и раскладывать перед собой ровными стопками, словно оплаченные квитанции.
Она ведь не враг им была. И приходила не с пустыми руками и не от скуки. Полину из детского сада забирала. Супы варила, когда Оксана после родов едва держалась на ногах. Ночевала рядом с девочкой, когда у той поднималась температура. Утюжила крошечные платьица. Маленькие носки стирала вручную, потому что в машинке, как ей казалось, ткань становилась грубой. И после всего этого ей предлагали спрашивать разрешения, чтобы переступить порог кухни в квартире собственного сына.
Ночь прошла почти без сна. В её собственной квартире всё было привычным, родным, неподвижным: сахарница с голубой каёмкой, часы на стене, кружевная салфетка под вазой. Но почему-то именно то, что всегда успокаивало, теперь раздражало сильнее всего. Часы тикали слишком громко. Тишина казалась нарочной. Вы, наверное, знаете это состояние: обычная вещь вдруг начинает действовать на нервы только потому, что в голове снова и снова прокручивается короткий, неприятный разговор. Галина Ивановна ложилась, поднималась, поправляла занавеску, ставила чайник, наливала чай — и оставляла чашку недопитой.
К утру она решила, что всё не так уж сложно. Оксана устала. Перенервничала. Может, на работе что-то случилось. Может, здоровье шалит. А может, просто такой период: женщине хочется доказать, что она сама справится, сама всё устроит, сама наведёт порядок в своей жизни. Значит, надо не давить, не цепляться за слова, а переждать. Прийти с чем-нибудь домашним, сесть спокойно и поговорить. Без Артёма. По-женски, с глазу на глаз.
Она испекла яблочный пирог. Рецепт давно жил у неё в руках — без тетрадок, без мерных ложек, на память. Корицы в тесто насыпалось немного больше обычного, и кухня быстро наполнилась тем самым тёплым запахом, который прежде умел разгонять любые тяжёлые мысли. В этот раз не получилось. Запах был прежний, а легче не становилось.
У двери сына её, как всегда очень вовремя, встретила соседка из соседней квартиры — Надежда Викторовна.
— К ним? — спросила она, чуть прищурившись.
— К ним, — коротко ответила Галина Ивановна.
— Ну-ну.
Этот почти шёпот уколол неприятнее, чем она хотела бы признать. Подъезд всё слышит. Подъезд всё запоминает. А потом раскладывает чужие беды по своим невидимым коробочкам.
Оксана открыла сама. Лицо у неё было бледное, на ней висела свободная серая футболка, волосы были собраны наспех. Когда она взяла пакет с пирогом, на левом запястье мелькнула тонкая белёсая полоска — ровная, будто след от нитки. Галина Ивановна уже замечала её раньше, но ни разу не спросила. Мало ли что. Она и сама не любила, когда лезут с расспросами о больницах. Особенно после той ночи несколько лет назад, проведённой в коридоре районного стационара, где так густо пахло больничным кофе и сырой хлоркой, что хотелось распахнуть окно даже посреди января.
— Я ненадолго, — сказала она, протягивая пакет. — Пирог принесла.
— Спасибо. Заходите.
В голосе Оксаны не было тепла. Но и откровенной грубости тоже не прозвучало.
Кухонная дверь оказалась открытой. И почему-то это насторожило Галину Ивановну сильнее, чем вчерашний запрет.
На столешнице всё было расставлено чересчур правильно. Банки с крупами стояли в ряд, на каждой — узкая бумажная наклейка: «Рис», «Гречка», «Булгур». Полотенце висело точно посередине крючка. Ножи в ящике лежали лезвиями в одну сторону. Даже детская кружка с надколотой ручкой не притулилась где попало, а была поставлена отдельно, на маленькую подставку.
— У тебя тут красиво, — произнесла Галина Ивановна.
Оксана едва заметно кивнула.
— Мне так спокойнее.
Слово прозвучало неожиданно. Будто речь шла вовсе не о банках, полотенцах и ножах.
Следом вбежала Полина, потянулась к пакету и ткнулась носом в тёплый свёрток.
— Мам, будем резать?
— Нет, — слишком резко сказала Оксана, а потом, спохватившись, добавила мягче: — Потом.
И вот тогда Галина Ивановна окончательно почувствовала: что-то здесь не так. Пирог пах яблоками, корицей, домом. Раньше Оксана сразу поставила бы чайник, достала тарелки, нож, позвала всех к столу. А теперь стояла у мойки так, словно стерегла не кухню, а какую-то невидимую черту, переступать которую никому нельзя.
Артёма дома не было. Он был на работе.
Они прошли в комнату и сели там. Чай пили из стеклянных кружек. Разговор никак не складывался: слова получались редкими, чужими, будто их приходилось доставать издалека. Полина вскоре ушла рисовать. С кухни время от времени доносилось короткое дрожание холодильника — мотор включался, вздыхал и снова затихал.
— Оксана, — наконец начала Галина Ивановна, — если я тебя чем-то обидела, скажи мне прямо.
— Я уже сказала.
— Нет. Ты сказала про кухню. А я спрашиваю про причину.
Оксана долго молчала, глядя в свою кружку. Пальцем она водила по стеклянному краю почти беззвучно, раз за разом.
— Мне тяжело, когда туда входят без спроса, — произнесла она наконец.
— Почему? Я же не посторонняя.
Оксана подняла глаза.
— Вот именно. Вы как раз не посторонняя.
