— Поэтому вам и кажется, будто вам позволено всё.
Сказано это было почти шёпотом, но после этих слов в комнате словно стало нечем дышать.
Галина Ивановна медленно опустила чашку на стол.
— Значит, теперь я в вашем доме лишняя?
— Я не это имела в виду.
— А что же тогда?
Оксана промолчала. Пауза растянулась так надолго, стала такой густой и неприятной, что любой на месте Галины Ивановны не выдержал бы. В такие минуты хочется самому подтолкнуть разговор, лишь бы он сдвинулся хоть куда-нибудь.
— Ты правда думаешь, что я нарочно? — спросила Галина Ивановна. — Что я прихожу сюда специально высматривать, где у вас что не так?
— Нет. Вы просто приходите и начинаете делать так, как считаете правильным.
— Потому что я знаю, как лучше. У меня опыт.
— Нет, потому что вы не привыкли замечать, что рядом с вами тоже взрослый человек.
После этих слов Галина Ивановна поднялась.
Не рывком. Напротив — очень медленно. Так медленно, что даже выпитый чай внутри будто успел остыть.
— Знаешь что, Оксана. Если тебе надо всё самой — пожалуйста. Только не надо выставлять меня какой-то…
Она не смогла подобрать слово. И, наверное, к счастью. Потому что произнесённое уже не заберёшь обратно.
Галина Ивановна вышла в прихожую, взяла сумку, наклонилась за шарфом и в этот момент услышала голос Оксаны с кухни. Говорила она не с ней. Видимо, по телефону. Или отправляла голосовое Артёму — разобрать было трудно.
— Я больше так не могу, понимаешь? Я только там нормально дышу…
Дальше слова потерялись. То ли вода в кране зашумела, то ли Полина включила мультфильм. Но и этих нескольких фраз хватило, чтобы Галина Ивановна опустилась на пуфик прямо у двери.
В прихожей было тесно и душно. Сумка давила в колени. Из комнаты слишком отчётливо доносилось тиканье часов. «Только там нормально дышу». На кухне?
Домой она вернулась ни с чем. Пирог остался у них. И впервые за долгое время по дороге Галина Ивановна не набрала ни одну из подруг, чтобы подробно пересказать, как её обидели. Потому что пересказывать было нечего. Вернее, было, но звучало всё это глупо до невозможности. Невестка не хочет пускать свекровь на кухню, потому что там ей легче дышится. Со стороны — почти смешно.
Но уже дома, стягивая туфли, Галина Ивановна вдруг вспомнила один давний случай. Оксана тогда только родила Полину. Передвигалась медленно, осторожно, словно собственное тело ещё не совсем слушалось её. Волосы кое-как собраны, халат на одном плече, на плите убежавшая каша. Галина Ивановна пришла, закатала рукава и за десять минут навела порядок: отмыла кастрюлю, развесила пелёнки, переставила контейнеры в холодильнике.
— Спасибо, — сказала тогда Оксана.
Только лицо у неё было не благодарное. Скорее такое, будто её тихо отодвинули в сторону.
Потом всплыл другой день. Полина ещё совсем маленькая, сидит в стульчике у стола, Оксана одной рукой пытается варить суп, другой держит телефон и отвечает кому-то по работе. Галина Ивановна зашла, выслушала пару минут, взяла у неё половник и сказала:
— Иди, я сама закончу. У тебя всё равно лук сейчас сгорит.
Оксана отошла. Просто молча отступила.
Тогда это казалось помощью. Удобством для всех. А теперь вдруг выглядело как привычка — шаг за шагом уступать своё место.
На третий день Галина Ивановна снова пришла. Не с кастрюлями и не с пирогом. Только с пакетом мандаринов для Полины и без заранее заготовленной речи. Артём открыл дверь почти сразу и по одному её взгляду понял: разговора не избежать.
— Мам…
— Не начинай.
Он молча посторонился.
Оксана сидела в комнате, держа ноутбук на коленях. Она казалась ещё тише, чем обычно. Только пальцы на крышке лежали напряжённо — будто она в любую секунду готова была захлопнуть его.
— Полина дома? — спросила Галина Ивановна.
— У соседки снизу, — ответил Артём. — Они там лепят.
И хорошо.
Дверь на кухню была приоткрыта. Оттуда тянуло ромашковым чаем и чем-то молочным. Галина Ивановна задержала взгляд на проёме, потом посмотрела на Оксану.
— Давай поговорим.
Они сели за кухонный стол. Впервые за эти дни — по-настоящему. Чайник щёлкнул, вскипев, и тут же отключился. Но никто не потянулся разливать чай.
— Я тогда услышала в прихожей, — начала Галина Ивановна. — Про то, что здесь ты можешь нормально дышать. Я не поняла. Объясни мне прямо, без намёков.
Артём сразу напрягся и провёл пальцами по переносице.
— Мам, может, не сейчас…
— Сейчас, — тихо сказала Оксана.
И впервые за всё это время не отвела глаз.
— Я очень долго молчала, Галина Ивановна. Правда долго. Мне казалось, так всем будет легче. Вы помогаете. Вы любите Артёма, Полину. Я это понимаю и вижу. Но ваша помощь почти всегда выглядит так, будто до вашего прихода здесь всё было сделано неправильно.
Галина Ивановна открыла рот, собираясь возразить, но Оксана не дала ей вставить ни слова.
— Когда вы переставляете банки, выбрасываете ложку, пробуете суп, не спросив, говорите, что полотенце висит не на том крючке, вы ведь не просто наводите порядок. Каждый раз этим как будто показывается: это не мой дом. Я здесь временно. Недостаточно хороша. Будто я девочка, которую ещё надо учить самым простым вещам.
Артём опустил взгляд. Ключи в его руке едва слышно звякнули.
— И дело не только в банках, — продолжила Оксана. — После лечения у меня долго было чувство, что от меня вообще ничего не зависит. Тебе говорят, когда есть, когда лежать, когда ждать, когда терпеть, и в какой-то момент даже собственное тело перестаёт восприниматься как твоё.
