— Галина сказала: если я не приеду и не покажу тебе…
— Что именно она сказала? — Дмитрий чуть подался к ней через стол. Говорить он стал тише, но в этом спокойствии появилась сталь. — Давай без общих слов. Я хочу услышать дословно. Правда, мам. Повтори.
Людмила Михайловна несколько секунд смотрела в сторону, потом выдохнула:
— Она сказала… что если мужчина один раз решил не приехать к матери на день рождения, то потом это станет для него привычкой. Что его нужно пристыдить при людях, чтобы понял.
Дмитрий медленно откинулся на спинку кресла.
Вот и всё. Вся схема тёти Галины — как на ладони. Воспитание через позор, давление через чужие взгляды, наказание публичным унижением. И его мать, взрослая, умная женщина шестидесяти четырёх лет, взяла да и пошла у неё на поводу.
Зачем? Чтобы потом Галина могла набрать свою подругу Надежду и с удовлетворением сообщить: мол, Людмила съездила к сыну на работу, устроила ему взбучку, вот так с ними и надо.
— Мам, я сейчас спрошу только одно, — сказал Дмитрий после паузы. — Один вопрос. И мне важно, чтобы ты ответила честно.
Людмила Михайловна подняла на него глаза. Злости в них уже не было. Только растерянность и испуг. Дмитрий понял: она не думала, что у него есть чем ответить. Не ожидала, что он всё помнит и сможет разложить по полочкам.
— Двадцатого марта, в твой день рождения, когда я набирал тебя пять раз, ты видела звонки?
Повисла длинная, вязкая тишина.
— Видела, — наконец произнесла она.
— Почему трубку не взяла?
— Потому что… Галина тогда была у меня. Она сказала: не отвечай. Пусть понервничает. Пусть помучается. В следующий раз уж точно приедет.
Дмитрий прикрыл глаза.
Вот она, вся внутренняя кухня. Галина сидит у матери дома, телефон разрывается, на экране его имя, а она спокойно советует: «Не бери». И мать слушается. Не отвечает. Один звонок, второй, третий, четвёртый, пятый.
— Мам, я скажу тебе сейчас одну вещь, — проговорил он медленно. — Не обязательно понимать её прямо в эту минуту. Может, до тебя дойдёт завтра. Может, через неделю. Но я очень хочу, чтобы ты всё-таки услышала.
Людмила Михайловна смотрела на него иначе. Будто впервые за всё это время видела не того мальчика, которого когда-то водила за руку, а взрослого мужчину. Человека, на котором работа, одиннадцать сотрудников, жена, дочь, ипотека, обязательства. И она сама — тоже часть этих обязательств, часть его жизни.
— Тётя Галина — одинокая и злая на всех женщина, которая испортила отношения с обоими своими детьми. Виктор не разговаривает с ней уже три года. Светлана уехала во Львов и на её звонки не отвечает. Ты ведь это знаешь. И вот именно она учит тебя, как надо обращаться с сыном. Тебя, мам. Тебя, которой сын звонит каждый день, привозит продукты, закрывает счета и собирался в субботу отвезти в ресторан. Ты правда не видишь, насколько это нелепо?
Людмила Михайловна опустила взгляд. Сумку она держала на коленях обеими руками, словно прикрывалась ею.
— Галина живёт с двумя кошками и с обидой на весь мир, — продолжил Дмитрий уже мягче, но не отступая. — А рядом с тобой есть сын, который тебя любит. Разница огромная. И каждый раз, когда ты начинаешь слушать её советы, ты сама приближаешься к тому, чтобы оказаться на её месте.
Мать молчала. Дмитрий тоже замолчал.
Ему не хотелось давить. Не хотелось быть жестоким. Но он слишком хорошо понимал: если сейчас проглотить эту историю, она повторится. Через месяц, через два — неважно. Может, мать больше не придёт в офис. Зато устроит сцену при Анастасии. Или скажет что-нибудь при Варваре. Или позвонит поздно вечером, будет плакать и обвинять его в предательстве.
Схема была знакомая до боли. Галина подбрасывает мысль. Людмила Михайловна принимает её за собственную. Потом обида разбухает, как тесто на дрожжах, и в какой-то момент всё выливается наружу.
Дмитрий поднялся, взял графин, налил воды и поставил стакан перед матерью.
— Попей.
Она обхватила стакан обеими ладонями. Пальцы у неё мелко дрожали. Сделав пару глотков, она осторожно вернула стакан на стол и поставила его ровно по центру подставки. Эта подчеркнутая аккуратность выдала её сильнее любых слов: она уже понимала, что зашла слишком далеко.
— Мам, мне сейчас надо возвращаться, — сказал Дмитрий. — Там люди ждут. У нас срок — до пяти вечера. Если мы не успеем, весь отдел останется без квартальной премии. И это не красивое выражение. Это настоящие деньги для одиннадцати человек. У них семьи, кредиты, съёмное жильё.
— Я не знала, что всё настолько… — тихо произнесла она.
Снова это слово. «Не знала». Сначала оно звучало почти как согласие, потом превратилось в ловушку, а теперь лежало между ними как улика.
— Я закажу тебе такси домой, — сказал он. — Через приложение, оплачу сам. Поедешь, отдохнёшь. В субботу я приеду, как и обещал. С Анастасией и Варварой. Варвара, между прочим, сделала для тебя открытку. Три дня рисовала красками.
Людмила Михайловна вскинула голову.
— Варвара?..
— Да. Она хотела вручить её тебе сама.
— Я не хотела… — начала мать и осеклась. — Дим, я правда не хотела, чтобы вышло вот так…
— Мам, я сейчас не требую извинений. Не здесь и не сейчас. Просто поезжай домой. В субботу поговорим спокойно. Но об одном я всё-таки попрошу.
— О чём?
Дмитрий посмотрел на неё внимательно и произнёс:
— Когда Галина сегодня вечером позвонит, я хочу, чтобы ты была готова ответить ей уже не так, как раньше.
