Олег набрал меня в субботу с утра, как раз в тот момент, когда мы с Алиной уже почти выходили на каток. Дочь стояла в коридоре в куртке и шапке, держа за ручку сумку с коньками. Я посмотрел на экран, взял трубку и, чтобы не мешать, вышел на балкон. Сквозь стекло я видел, как Алина сначала терпеливо ждёт, потом начинает переступать с ноги на ногу.
Разговор занял восемнадцать минут. Когда я вернулся в прихожую, она уже ставила сумку обратно в шкаф.
— Алин, подожди, мы же идём.
— Я уже передумала.
Марина стояла в дверях комнаты и молча смотрела на меня. В её взгляде не было ни злости, ни прямого обвинения. Только усталость. Такая, которая появляется не за один вечер, а копится месяцами, день за днём.
Артём, мой коллега из нашего же отдела, никак не мог понять, почему я вообще продолжаю отвечать.
— Ты что, самый незаменимый? Не бери и всё.
— Он начальник, — говорил я.
— И что с того? Для работы есть рабочий телефон. Пусть звонит туда и в рабочие часы. Я после семи вечера не отвечаю, и, как видишь, до сих пор на месте.
Артёму было легче рассуждать. После развода он жил один в небольшой однокомнатной квартире неподалёку от завода. У него никто не вздрагивал ночью от вибрации телефона на тумбочке. Никто утром за завтраком не спрашивал: «Пап, это снова тот дядя?»
Алина так и называла Олега — «тот дядя». Имени его она не знала, зато безошибочно узнавала ситуацию. Если отец берёт мобильный, выходит из кухни и начинает говорить приглушённо, ровно, с тем самым терпеливым голосом, значит, опять позвонил он.
Однажды ночью, когда мы с Мариной лежали в темноте и оба никак не могли уснуть, она тихо сказала:
— Ты ведь понимаешь, что сам он не остановится?
— Понимаю.
— Тогда почему продолжаешь брать трубку?
Я ничего не ответил. Не потому, что ответа не было. Он был, просто произнести его вслух оказалось стыдно. Я боялся. Не только увольнения, хотя и этого тоже. Боялся, что если не отвечу, на следующий день на планёрке Олег посмотрит на меня так, будто я подвёл весь отдел. Если вдуматься, глупо. Но за полтора года к такому привыкаешь, как к двери, которая постоянно скрипит: она раздражает, мешает жить, но починить её — значит признаться самому себе, что всё это время ты слушал этот скрип и терпел.
В марте я всё-таки решился. Не после какого-то одного разговора и не сразу после слов Марины. Это произошло будто само собой. Я ничего специально не планировал, не готовил фраз, не репетировал. Просто однажды утром, в воскресенье, телефон завибрировал в шесть пятнадцать.
Марина лежала рядом. Она повернулась на бок и подтянула одеяло почти к подбородку. За стеной, в своей комнате, спала Алина. За окном ещё было темно, раннее мартовское утро. Уличный фонарь раскачивался на ветру, и жёлтое пятно света медленно ползало по стене туда и обратно.
Я взял телефон и увидел имя на экране. Олег. Воскресенье. Шесть пятнадцать утра.
И я не ответил.
Просто положил мобильный обратно на тумбочку экраном вниз и снова лёг. Закрыл глаза. Через несколько секунд телефон завибрировал ещё раз, потом умолк. Марина рядом не шевелилась, но по дыханию я понял: она проснулась. Дышала неровно, как человек, который делает вид, будто спит. Только это было не то привычное молчание, уставшее и отстранённое. В нём чувствовалось другое. Она была на моей стороне.
Минут через пять пришло сообщение: «Дмитрий, перезвони, срочно».
Я не перезвонил. Лежал и слушал, как в комнате Алины за стеной тикают часы, и вдруг ощутил странное облегчение. Будто я вынул из кармана тяжёлый камень, который таскал с собой полтора года и уже почти перестал замечать.
В понедельник утром на планёрке Олег Сергеевич медленно обвёл взглядом сидящих за столом и остановился на мне.
— Я тебе вчера звонил.
— Да, я видел.
— Почему трубку не взял?
За столом было семь человек. Артём сидел напротив и ковырял колпачок от ручки. Сергей из соседнего отдела уткнулся взглядом в блокнот. Кабинет, как всегда, казался серым и тесным. На подоконнике стоял кактус в горшке — тот самый, который Олег Сергеевич принёс из дома в свой первый рабочий день.
Я сказал спокойно, хотя внутри всё сжалось:
— Олег Сергеевич, вы звонили в воскресенье в шесть утра. После семи вечера и в выходные я не на связи.
Он несколько секунд молчал. Потом произнёс:
— У нас производство, Дмитрий. Здесь не бывает «не на связи».
— Бывает, — ответил я. — Рабочий день с девяти до шести. Если случается что-то действительно аварийное, можно звонить. Но просьба пересчитать нормы расхода — это не авария.
Олег Сергеевич не стал спорить. Просто перевёл разговор на повестку. А я после планёрки вышел из кабинета с полной уверенностью: теперь начнётся. Выговор, придирки, проверки, лишние вопросы по каждому документу.
Но ничего не произошло.
Ни выговора, ни придирок, ни внезапных проверок. Целую неделю Олег ни разу не позвонил после семи. Ни вечером, ни в субботу, ни в воскресенье. Телефон лежал на кухонном столе и молчал. Эта тишина казалась непривычной, почти странной — как в квартире, где наконец выключили телевизор, который полтора года бубнил фоном.
За ужином Алина оглядела кухню, потом посмотрела на мой мобильный и спросила:
— Пап, а тот дядя куда-то уехал?
Я улыбнулся и сказал:
— Нет. Просто научился смотреть на часы.
