— Вы ведь мать Дмитрия, бабушка Артёма! — Марина всплеснула руками так, будто речь шла о пустяке. — Разве мы вам чужие? Никто же не собирается вас выгонять. Будете приезжать, как и раньше, возиться со своими грядками сколько захотите. Мы даже специально оставим вам место под укроп, петрушку и огурцы. Просто по документам дом будет оформлен на Артёма. Ему это сейчас очень нужно, для положения, для уверенности в будущем. А вам только легче станет: не придётся оплачивать свет, носить взносы в правление, разбираться с бумажками. Все эти хлопоты мы с Дмитрием возьмём на себя.
— Нет, — произнесла Галина Петровна негромко, но так ясно, что спорить с этим словом было уже трудно.
Она отодвинула папку на другой край стола, даже не раскрыв её.
Марина на мгновение замерла. Подготовленная заранее речь, в которой всё было выстроено аккуратно, убедительно и даже вроде бы заботливо, разбилась о это короткое слово, как о камень. На щеках невестки проступили неровные красные пятна.
— Как это — нет? — резко спросила она. — Вы же толком даже не выслушали меня!
— Я услышала достаточно, Марина. И поняла прекрасно. Дача останется моей. Пока земля оформлена на меня, хозяйкой там остаюсь я. И больше обсуждать тут нечего. Никаких дарственных я подписывать не собираюсь.
Марина вскочила из-за стола так резко, что чашка с недопитым чаем опасно качнулась на блюдце. С её лица мгновенно исчезло выражение заботливой родственницы. На смену ему пришла холодная, злой досадой перекошенная усмешка.
— Вот оно что! — прошипела она, уже не стараясь казаться ласковой. — Мы к вам по-человечески, хотим всё устроить нормально, а вы вцепились в эти старые доски, будто там дворец! Сидите тут над своей рассадой, трясётесь над каждым кустиком, а родной внук пусть по съёмным квартирам скитается? Пропадёте вы из-за своей жадности, Галина Петровна. Сами толком не живёте и другим не даёте.
— Если Артёму так необходим участок, пусть устраивается на работу, берёт кредит и покупает себе землю, — спокойно ответила пожилая женщина, поднимая взгляд на разъярённую невестку. — А на чужое зариться не нужно. Особенно когда хозяйка ещё жива и в здравом уме.
Марина схватила папку, с силой сунула её обратно в сумку и дёрнула молнию так, что металлический язычок жалобно звякнул. Не оглядываясь, она направилась к выходу.
— Я Дмитрию всё расскажу! — донеслось уже из прихожей. — Посмотрим, что скажет ваш сын, когда узнает, что вы собственного внука без наследства оставляете! И на ваши плантации мы больше ни ногой!
Дверь хлопнула с таким грохотом, что в коридоре тонко зазвенели стеклянные подвески старого бра.
Галина Петровна ещё долго сидела неподвижно на кухонной табуретке. Сердце билось высоко, почти у самого горла, а в висках отдавались тяжёлые глухие удары. Наконец она медленно протянула руку к аптечке на подоконнике, достала пластинку с успокоительными таблетками, выдавила одну маленькую белую крупинку и запила её давно остывшей водой из графина.
Квартира погрузилась в такую тишину, что она казалась почти звенящей. Взгляд женщины снова остановился на рассаде. Тонкие зелёные стебельки тянулись к бледному весеннему солнцу и выглядели такими хрупкими, что у Галины Петровны защемило в груди. Сейчас она сама чувствовала себя такой же — маленькой, беззащитной, зажатой между чужими желаниями и своим правом на спокойную старость.
Сына своего она знала слишком хорошо. Дмитрий был человеком мягким, уступчивым, а рядом с Мариной и вовсе терял способность спорить. Если невестка решила добиться своего, она не отступит. Будет ежедневно говорить, давить, обижаться, жаловаться, настраивать его против матери. Значит, скоро начнутся телефонные звонки, долгие тяжёлые разговоры, упрёки, рассуждения о семейном долге и о том, что молодым нужно помогать.
Галина Петровна поднялась, подошла к окну и посмотрела вниз. По тротуару торопились прохожие, дворник лениво сгребал прошлогоднюю листву у бордюра. Город жил своей обычной суетливой жизнью, и никому не было дела до того, что у неё внутри всё перевернулось.
Оставаться в квартире стало невыносимо. Стены будто сдвинулись ближе, воздух казался тяжёлым, застоявшимся, пропитанным недавней ссорой и приторным ароматом дорогих духов Марины. Ей срочно нужно было уехать. Не ждать вечернего звонка Дмитрия, не слушать новых объяснений и обвинений. Поехать туда, где она всегда приходила в себя, где земля под ногами возвращала ей силы.
Она решительно прошла в спальню и достала с верхней полки старую спортивную сумку, потёртую по углам. Быстро положила туда шерстяную кофту, тёплые носки, запасной тонометр. На кухне собрала в пакет самое необходимое: буханку чёрного хлеба, кусок сыра, несколько пакетиков чая и пачку печенья. Потом наполнила термос кипятком.
Сборы постепенно успокаивали. Руки занимались привычным делом, и от этого мысли становились ровнее, яснее.
Особенно бережно она уложила пластиковые стаканчики с рассадой в коробку из-под обуви. Между ними набила скомканные газеты, чтобы в дороге ничего не перевернулось и не сломалось. Потом оделась, дважды провернула ключ в замке и вышла из подъезда. На улице она глубоко вдохнула свежий воздух, в котором уже чувствовалась настоящая весна.
До вокзала добралась примерно за полчаса. В пригородной электричке, пахнущей сырым металлом, холодной пылью и дешёвым табачным дымом из тамбура, людей было немного. Массовый дачный сезон ещё не начался, и в вагоне сидели главным образом такие же беспокойные пенсионеры, которые не могли дождаться тепла и ехали проверить свои участки после зимы.
Ровный перестук колёс постепенно убаюкивал. За мутноватым стеклом тянулись серые заборы промышленных зон, затем они стали редеть, уступая место перелескам, пустым полям и тёмным проплешинам тающего снега.
Галина Петровна прикрыла глаза, и воспоминания мягко нахлынули одно за другим. Ей было чуть больше тридцати, когда им выделили те самые шесть соток от завода. Тогда это был не участок, а сырое заросшее место — почти болото, с кривыми берёзками, ивняком и липкой глиной под ногами. Сколько туда привезли торфа, песка, досок — теперь уже и не сосчитать. Они ночевали в палатке, отбивались от комаров, варили чай на примусе, пока строили первую крошечную бытовку. А как радовались первой картошке — мелкой, корявой, но своей, выращенной собственными руками.
Для неё эта дача никогда не была просто землёй. В ней, как в старом альбоме, хранилась вся жизнь. Большая антоновка у дорожки была посажена в тот год, когда Дмитрий пошёл в первый класс. Чубушник возле калитки появился после их серебряной свадьбы. Домик, обшитый вагонкой, они красили целое лето в мягкий фисташковый цвет, долго выбирали краску в магазине и спорили до хрипоты, какой оттенок будет смотреться лучше.
И теперь всё это — отдать под снос? Ради ровного рулонного газона, мангала и шумных посиделок внука, который даже не знает, как правильно держать лопату? Лишиться единственного места, где она чувствовала себя нужной и живой, только ради того, чтобы её назвали хорошей бабушкой?
Электричка мягко сбавила ход и остановилась у знакомой платформы. Двери с металлическим скрежетом разъехались, впуская в вагон прохладный воздух, пахнущий сосной, влажной землёй и талым снегом.
Галина Петровна взяла сумку, прижала к себе коробку с рассадой и осторожно вышла из вагона на платформу.
