— А вот это уже уведомление о вашем выселении из моей квартиры, — добавила я, положив рядом второй документ. — Освободить жильё нужно до конца сегодняшнего дня. И ещё: доступ к автомобилю прекращён. Машина числится за фирмой, так что ключи больше не действуют.
— Ты… ты оставила нас ни с чем! — сорвалась на визг Елена Сергеевна. — У нас займы, долги! Чем мы теперь будем платить?!
— Артём, у тебя же, кажется, «колоссальный потенциал», — произнесла я с улыбкой, в которой не осталось ни капли тепла. — Так иди и реализуй его. Рисуй свои проекты, ищи собственный почерк. Только теперь — без моего основания под ногами.
Я поднялась и вышла из нотариальной конторы, даже не посмотрев назад. За закрывающейся дверью тут же вспыхнул скандал: крики, упрёки, глухой удар опрокинутого стула. Артём пытался выкрикнуть что-то про измену, жестокость и шок, но в какой-то момент его голос сломался и превратился в жалкое сипение.
Прошёл месяц.
Я сидела в кабинете Дмитрия Олеговича и разбирала квартальные отчёты. Дела шли ровно, без сбоев, словно хорошо отлаженный механизм.
— Мария Викторовна, к вам пришёл посетитель, — секретарь заглянула в кабинет и нерешительно замолчала. — Утверждает, что вопрос личный.
— Впустите.
Через несколько секунд на пороге появился Артём. Я не сразу узнала его. Вместо дорогого костюма на нём была простая потёртая куртка, лицо стало серым и вытянутым, под глазами лежали тёмные круги. Казалось, за этот месяц он так ни разу и не выспался.
— Мария… — он застыл у двери, будто боялся сделать лишний шаг. — Маму выгнали из квартиры из-за долгов. Сейчас мы ютимся в комнате в коммуналке где-то на окраине. До конца недели у нас на двоих осталось триста гривен.
Я не отложила бумаги. Просто перевернула страницу отчёта.
— И что? — спросила я, даже не взглянув на него.
— Прости меня, — выдавил он. — Я был дураком. Ничего не понимал, не ценил того, что имел. Пожалуйста, помоги. Если не мне, то хотя бы маме. Она уже немолодая, ей такое не выдержать.
Я медленно подняла на него глаза.
— Знаешь, Артём, что в этом самое показательное? Ты и сейчас думаешь только о себе и о собственном удобстве. Ты пришёл не потому, что тебе стало совестно. Ты пришёл, потому что тебе холодно, страшно и нечего есть.
— Это неправда! — он шагнул ближе, пальцы у него заметно дрожали. — Я люблю тебя!
— Нет, — тихо ответила я, качнув головой. — Ты любил уют, который я для тебя создавала. Любил деньги моего деда. А теперь ты просто наслаждаешься жалостью к самому себе.
Я открыла кошелёк, достала пятитысячную купюру и положила её на край стола.
— Возьми. На первое время хватит. И больше сюда не приходи. Охране уже передали распоряжение тебя не пропускать.
Артём несколько секунд смотрел то на деньги, то на меня. В его глазах блеснули слёзы — не раскаяния, а злого бессилия. Потом он резко схватил купюру, сжал её в кулаке и почти выбежал из кабинета.
В тот же вечер я поехала в дедушкин дом за городом. Там стояла тишина, а воздух был наполнен запахом сосен, прогретых дневным солнцем. Я устроилась на веранде, закуталась в плед и долго смотрела, как за деревьями медленно гаснет закат.
Моя жизнь больше не служила чьему-то удобству. Она снова принадлежала мне. И впервые за многие годы у меня действительно кружилась голова — не от боли и не от страха, а от ощущения начала. Впереди открывалась новая глава, и в этой тишине уже никто не смел шептаться у меня за спиной, примеряя мою жизнь под свои корыстные желания.
