Внутри нас встретили голые бетонные стены, неровно поставленные перегородки и целые жгуты проводов, торчащие отовсюду, будто квартиру бросили на середине черновых работ. Андрей с важным видом сразу объявил, что ремонт возьмёт на себя: мол, всё сделает собственноручно, зато мы не будем разоряться на бригаду. Его энтузиазма хватило ровно на трое суток. Потом он пару раз без особого усердия поскрёб стену шпателем, устало выдохнул и сказал:
— Маш, тут, похоже, без специалистов никак. Нужны нормальные мастера. Я всё-таки экономист, а не ремонтник.
Искать этих самых мастеров пришлось мне. Договаривалась с бригадами тоже я, контролировала сроки я же, а расплачивалась — из своих квартальных премий и дополнительных заработков. Потом уже из личных накоплений я заказала кухню по индивидуальному проекту, выбрала качественную немецкую сантехнику, дорогой паркет, тяжёлые добротные межкомнатные двери и всю необходимую технику. Ни один документ не пропадал: чеки из строительных магазинов, квитанции, договоры с подрядчиками, акты выполненных работ — всё аккуратно отправлялось в большую папку на молнии. Сказывалась моя аудиторская привычка: любой расход должен быть подтверждён бумагой. Мало ли как жизнь повернётся.
К тому времени Андрей наконец устроился в какую-то фирму рядовым офисным сотрудником и вроде бы начал жить стабильнее. Получал он не блестяще, но и не совсем копейки. Правда, почти вся его зарплата подчистую уходила на ежемесячные выплаты по ипотеке. На бумаге выходило, что он тоже вкладывается в наше жильё. Но если говорить честно, всё, что делало эту квартиру красивой, удобной и пригодной для жизни, — отделка, мебель, техника, уют, каждая деталь интерьера — было куплено на мои личные деньги.
Первые четыре года Татьяна Михайловна вела себя почти образцово. Не вмешивалась, не лезла с советами, передавала нам домашнюю выпечку, рассыпалась в комплиментах моему вкусу и всякий раз восхищалась тем, как у нас чисто и красиво. Я постепенно перестала ждать подвоха. Более того, со временем я убедила себя, что мама зря тогда сгущала краски, а её тревожные предчувствия были просто профессиональной осторожностью, доведённой до крайности.
Но примерно восемь месяцев назад всё начало меняться. Сначала едва заметно, потом всё наглее и откровеннее. Татьяна Михайловна вдруг взяла за правило появляться у нас без звонка. Она открывала дверь собственным комплектом ключей, входила так, словно возвращалась к себе домой, заглядывала в кастрюли, проверяла полки, перекладывала мои книги, трогала косметику на туалетном столике.
Когда я осторожно пыталась объяснить, что мне неприятны такие внезапные визиты, она лишь сладко улыбалась:
— Машенька, дорогая, ну ты же понимаешь, юридически хозяйка этой квартиры — я. Я имею полное право следить за тем, в каком состоянии находится моя недвижимость. Ничего странного в этом нет.
Я надеялась, что Андрей хотя бы раз встанет на мою сторону. Но каждый разговор заканчивался одинаково. Он даже не отрывался от телевизора или телефона.
— Маш, ну это же мама, — тянул он с раздражённым вздохом. — Ты хочешь, чтобы я из-за пустяка с ней ругался? Она уже немолодая, живёт одна, ей скучно. Будь мудрее. Потерпи.
Потерпи. Не раздувай. Промолчи. Сделай вид, что ничего не случилось. Не порть отношения. Эти слова постепенно стали постоянным фоном моей жизни. Я слышала их так часто, что уже почти не реагировала. И правда терпела. Улыбалась. Сглаживала острые углы. Молчала.
До того вечера, когда случайно полезла в бардачок машины.
Вернувшись домой после той находки, я не стала кричать, бить посуду или требовать объяснений прямо с порога. Наоборот, действовала удивительно спокойно. Приготовила ужин, помыла тарелки, поговорила с Андреем о каких-то бытовых мелочах. Он, как всегда, ничего не заметил. Впрочем, он и раньше не особенно утруждал себя тем, чтобы разбираться в моём настроении.
Вместо бессмысленной сцены я сделала три очень точных звонка.
Первой я набрала маму. Елена Сергеевна выслушала меня молча, не перебивала и, к её чести, ни разу не произнесла своего любимого: «Я же предупреждала». Когда я закончила, она сказала коротко и деловито:
— Подлинник договора займа у меня. Завтра утром привезу тебе в офис.
Следом я позвонила Кристине — моей давней университетской подруге. Сейчас она возглавляла адвокатское бюро и специализировалась как раз на гражданских спорах. Кристина внимательно выслушала ситуацию, задала несколько уточняющих вопросов по датам, суммам и документам, а потом попросила отправить ей в мессенджер фотографии всего, что у меня сохранилось: договоров, чеков, квитанций, актов, банковских выписок.
Третьим был звонок знакомому риелтору. Задача звучала предельно просто: как можно быстрее найти приличную однокомнатную квартиру в аренду. Не для нас. Для меня одной.
Следующие трое суток я прожила словно на механике. Утром ехала на работу, занималась текущими отчётами, отвечала на письма, вечером возвращалась домой и спокойно улыбалась мужу. Снаружи всё выглядело так, будто ничего не изменилось. А внутри уже застыло тяжёлое, плотное спокойствие. Не истерика, не обида, не паника — именно спокойствие человека, который наконец принял решение. Оставалось только дождаться подходящего момента и правильно разыграть эту партию.
В четверг днём позвонила Кристина. По её голосу я сразу поняла: она не просто разобралась, она получила профессиональное удовольствие.
— Мария, у тебя позиция практически железная, — сказала она без предисловий. — Договор займа оформлен идеально. Нотариус всё сделал грамотно, придраться почти не к чему. Твоя свекровь обязана вернуть тебе всю сумму до последней гривны по первому письменному требованию. Если она попробует подарить, переоформить или продать квартиру, не закрыв этот долг, мы очень быстро либо заблокируем сделку, либо потом признаем её недействительной через суд. А в некоторых вариантах там ещё и уголовный оттенок может появиться. И это только первая часть. Вторая — твоя папка с ремонтом. Чеки и договоры позволяют доказать неотделимые улучшения чужого имущества на миллионы гривен. Короче, твои родственники даже не понимают, насколько серьёзно они вляпались.
Я поблагодарила её так тепло, как только могла, и отключилась. Впервые за несколько дней мне удалось нормально вдохнуть. Грудь будто разжало. Вместо мутного напряжения пришла холодная уверенность.
В субботу на рассвете Андрей, сияющий и оживлённый, уехал с коллегами на рыбалку за город. Я почти не сомневалась, что Татьяна Михайловна воспользуется его отсутствием. Она слишком долго ходила вокруг квартиры, как вокруг добычи, и такой удобный шанс пропустить не могла.
Я оказалась права.
Ровно в одиннадцать в замке провернулся ключ. Через секунду в прихожей послышались голоса, шорох пакетов и громкое недовольное сопение. В квартиру вошла Татьяна Михайловна, а вместе с ней её дочь Виктория. За все годы брака я видела золовку, наверное, раза четыре, не больше. Теперь она стояла в нашей прихожей сильно загорелая, увешанная дешёвой звенящей бижутерией и окружённая плотным облаком сладкого удушливого парфюма.
Обе были уверены, что дома никого нет. Они спокойно разулись и хозяйским шагом направились прямо на мою кухню.
— Ого, кухня и правда шикарная, — донёсся до меня восхищённый голос Виктории. Судя по звуку, она проводила рукой по глянцевым фасадам, которые я выбирала почти месяц. — Только цвет, конечно, не мой. Этот серый блеск какой-то холодный. Я бы перекрасила в нежно-розовый. Или хотя бы в белый. И технику потом надо будет заменить, эта уже не самая новая.
— Переделаешь всё, как захочешь, Викуля, — нежно проворковала Татьяна Михайловна. — Теперь это будет твоя законная крепость. Обустроишься по своему вкусу, никто тебе слова не скажет.
— А твоя Мария когда вещи свои выносить будет? — деловито спросила Виктория. В шкафу звякнула посуда: она, похоже, уже искала бокалы.
— Андрюша на днях с ней поговорит спокойно, без скандала, всё объяснит по-хорошему, — уверенно ответила свекровь. — Они молодые, детей у них нет, снимут себе что-нибудь временно. Не пропадут. А тебе с Максимом сейчас жильё нужнее, у вас ребёнок скоро родится. Не будете же вы по съёмным углам мотаться.
— Ну, если так подумать, логично, — хмыкнула Виктория.
Я вышла из спальни медленно и совершенно бесшумно. Никакой спешки, никакой дрожи в руках. В одной руке у меня была толстая кожаная папка со всеми документами по ремонту, в другой — тонкая синяя папка с тем самым нотариальным договором займа.
Татьяна Михайловна, увидев меня, оборвала фразу на середине и застыла с приоткрытым ртом. Виктория так резко обернулась, что едва не выронила пакет с соком.
— Добрый день, дорогие родственницы, — произнесла я ровно, спокойно и настолько холодно, что сама едва узнала свой голос. — Присаживайтесь за стол.
