Однако Людмила Сергеевна повела себя не как гостья, а как стратег, заранее просчитавший поле боя. Она нанесла первый удар ещё до начала встречи: появилась на пороге ровно за час до назначенного срока.
Ход оказался почти гениальным. Галина Андреевна в этот момент стояла у плиты, раскрасневшаяся от жара, с бигудями на голове и полотенцем через плечо. К торжественному приёму она явно ещё не была готова.
На пороге возникла невысокая, плотная, уверенная в себе женщина в добротном пальто старого советского фасона. В одной руке она держала трёхлитровую банку маринованных огурцов, в другой — ещё тёплый пирог, от которого по лестничной площадке расползался густой домашний аромат. Не дожидаясь ни приглашения, ни вежливого «проходите», Людмила Сергеевна ловко вынула из сумки собственные тапочки, переобулась и решительно переступила порог квартиры, будто давно имела на неё законные права.
Артём с Викторией прижались к стене и старались не шевелиться. Оба прекрасно осознавали: сейчас перед ними начнётся столкновение двух матерей-тяжеловесов, а молодым в такой битве лучше не попадаться под руку.
Первым полем сражения, разумеется, стала кухня. Точнее — борщ.
Людмила Сергеевна зачерпнула ложкой густую, насыщенно-рубиновую жидкость, неторопливо попробовала, несколько секунд с видом строгого эксперта перекатывала вкус во рту, после чего вынесла приговор:
— Солью переборщили. Причём основательно. И капуста, простите уж за прямоту, разварена почти до состояния тряпочки. Я, например, борщ только на хорошей свиной рульке варю, да ещё красную фасоль обязательно добавляю. Вот тогда получается настоящий навар, а не просто горячая свекольная похлёбка.
За столом воцарилось такое напряжённое молчание, что, казалось, даже часы на стене начали тикать осторожнее. У Артёма от нервов едва заметно дёрнулся левый глаз.
— Зато курицу я запекала с яблоками по своему фирменному способу, — сквозь стиснутые зубы произнесла Галина Андреевна, побледневшая от сдерживаемой ярости. — И яблоки, между прочим, сорта «Симиренко».
— «Симиренко» для запекания не годится, — мгновенно парировала Людмила Сергеевна, спокойно отрезая себе кусочек мяса. — Кислинка лишняя, да и форму они плохо держат, расползаются. Для такой курицы нужна только крепкая «Антоновка». Она и запах правильный даёт, и не превращается в кашу.
Парадные тарелки на столе едва слышно позвякивали, будто реагировали на электричество, которым была пропитана вся столовая.
И тут Людмила Сергеевна неожиданно сменила тактику. Резкий командный тон исчез. Она аккуратно промокнула губы салфеткой, чуть склонила голову и с почти материнской нежностью посмотрела на вспотевшего Артёма.
— Скажи мне честно, Артёмчик, — мягко начала она, — ты рубашки себе на работу сам гладить умеешь? Или хотя бы носки с бельём в стиральную машину без посторонней помощи загружаешь?
Артём покраснел так густо, что румянец добрался до самых корней волос. Он пробормотал что-то невнятное про химчистку, срочность, занятость и «вообще сейчас всё проще».
Людмила Сергеевна тяжело вздохнула и повернулась к своей дочери, которая уже заметно побледнела.
— Вот видишь, Виктория, милая моя, — сказала она негромко, но так, что каждое слово легло на стол отдельно. — Ты ведь не просто взрослого мужчину замуж берёшь. Ты сейчас у уважаемой Галины Андреевны отнимаешь целую жизненную должность. Она тридцать восемь лет собирала его носки по углам, гладила стрелки на брюках, следила, чтобы он был сыт, причёсан и правильно одет. Для неё это не мелочи. Это пост генерального директора при жизни единственного сына. И просто так, без сопротивления, она этот пост не сдаст.
В комнате наступила странная, почти неживая тишина. Людмила Сергеевна сделала маленький глоток воды, снова вздохнула и вдруг повернулась уже к Галине Андреевне. На этот раз она смотрела прямо, без насмешки и вызова.
— Если уж говорить откровенно, Галина, — произнесла она, — я ведь сама такая же ненормальная мать. Я Виктории троих приличных женихов испортила. Первого аккуратно убрала с дороги: внушила дочери, что он человек без будущего и рядом с ним она пропадёт. Второго напугала нашими страшными наследственными женскими болезнями — так расписала, что бедняга через месяц сам исчез. А третьего я просто добила ежедневными придирками: то носки не туда положил, то чашку не так помыл, то дышит за столом слишком громко. В итоге собрал вещи и ушёл.
Галина Андреевна медленно, будто просыпаясь после долгого сна, положила серебряную вилку рядом с тарелкой. Черты её лица неожиданно смягчились. Исчезла каменная собранность, которая держалась на ней весь вечер, и впервые за всё время она улыбнулась — не язвительно, не победно, а по-настоящему тепло и с глубоким пониманием.
— А я… — голос у Галины Андреевны вдруг дрогнул, хотя ещё минуту назад казался несгибаемым. — Я ведь бывшую Артёмову девушку, Полину, хорошую, между прочим, девочку, страшно оклеветала. Сказала ему будто бы по секрету, что она от него прячет привычку выпивать. Для убедительности даже пустые бутылки из-под водки ей в мусорное ведро подбрасывала. А она всего-то каждый день в фитнес-клуб ходила, сидела на строгой диете и пила одну воду.
Две немолодые, многое пережившие женщины долго и внимательно смотрели друг на друга, и в этом молчании внезапно стало больше правды, чем во всех сказанных за вечер словах.
