И в этих взглядах вдруг вспыхнуло то самое безошибочное понимание, которое не требует ни объяснений, ни оправданий. Обе в одно мгновение сообразили: перед ними не противница, а почти зеркальное отражение. Одинаково упрямые, одинаково несгибаемые, одинаково готовые ради собственного ребёнка провернуть любую хитрость.
Галина Сергеевна первой не выдержала и расхохоталась — звонко, свободно, почти до икоты. Людмила Андреевна сперва пыталась сохранить серьёзность, но через секунду тоже прыснула и махнула рукой. Они признали друг в друге равных: двух безумно любящих матерей, способных на такие комбинации, что любому разведчику стало бы неловко.
Пока на кухне царило это внезапное перемирие, Игорь воспользовался общей потерей бдительности. Он крепко ухватил Марию за холодные пальцы и почти бегом увёл её к себе, после чего плотно притворил дверь.
А из кухни уже доносилось нечто совершенно невероятное, ещё час назад немыслимое: мирное позвякивание рюмок, в которых плескались остатки кагора, и довольное причмокивание. Полтавский капустный пирог исчезал с такой скоростью, будто его ждали всю жизнь.
— А у твоей девочки аллергия серьёзная? На пыльцу, да? — уже без всякой враждебности, почти участливо уточняла Людмила.
— Да что ты, весной она без таблеток шагу сделать не может, бедная моя! — с готовностью откликалась Галина, явно наслаждаясь разговором. — А твой-то как со своим ужасным плоскостопием в армию не попал? Сразу списали?
И две матери, забыв о недавней войне, с неподдельным увлечением принялись перечислять недуги своих чад. Чем длиннее становился список болячек, тем очевиднее им казалось: дети просто созданы друг для друга, раз оба такие хрупкие, проблемные и нуждающиеся в постоянном присмотре.
— Знаешь, чего я на самом деле больше всего боюсь, Галиночка, — вдруг понизила голос слегка захмелевшая Людмила Андреевна. В её тоне неожиданно появилась настоящая, неприкрытая тоска. — Уедет мой Игорь к твоей Марии, а я одна останусь. В этой квартире. Вечерами тишина, поговорить не с кем. Хоть садись и вой.
— Да ты, Людочка, ко мне на дачу приезжай в следующие выходные! — тут же оживилась новоявленная сватья и ласково хлопнула её по ладони. — Парник откроем, рассаду посадим. Я как раз семена огурцов хороших купила, сортовые. А вечером на веранде чай с вареньем пить будем. И этих наших неблагодарных взрослых младенцев по телефону вместе отчитывать.
Следом раздался негромкий, но торжественный звон хрустальных рюмок. Пакт о ненападении, взаимной поддержке и пожизненной дружбе был заключён без протоколов, но с полной юридической силой.
В это же время в маленькой комнате Игоря телевизор что-то бормотал фоном: на экране без перевода страдали герои какого-то турецкого сериала.
Мария сидела на краешке старого скрипучего дивана и обеими руками сжимала виски. До неё постепенно, с пугающей ясностью, доходил настоящий масштаб случившейся катастрофы.
— Игорь… — прошептала она, не отрывая расширенных глаз от стены. — Они же объединились. Ты понимаешь? Теперь они будут дружить. Крепко. Против нас. Вдвоём. Это уже не мамы, это союз.
Игорь побледнел так, будто с него в одно мгновение стёрли весь румянец, и нервно сглотнул.
— Маш… Послушай. А если мы завтра же уедем? Далеко. В Харьков, например. У меня там армейский приятель Роман на вахте работает, поможет устроиться. Там они нас точно не достанут.
Мария медленно повернула к нему лицо. В её взгляде смешались нежность, обречённость и какая-то внезапная взрослая мудрость, добытая ценой тяжёлого потрясения.
— Не достанут? В Харькове? Ну конечно, мечтай дальше. Они будут отправлять нам борщи в термоконтейнерах Укрпочтой. Каждую неделю. И пироги вдогонку. Смирись, Игорь. Нас взяли в плотное двойное кольцо из солёных огурцов, шерстяных носков и гиперопеки. Из такого окружения живыми не выходят.
С кухни снова донёсся взрыв весёлого, совершенно счастливого женского смеха. Судя по всему, матери уже добрались до каких-то позорных и уморительных историй из детства своих ненаглядных детей.
Игорь издал длинный, мученический стон и натянул на голову старую пуховую подушку. От неё всё ещё едва заметно пахло любимыми мамиными духами «Красный Киев».
И именно в этот момент, сквозь нарастающий ужас, в его уже далеко не юной тридцативосьмилетней голове неожиданно мелькнула ясная, почти философская мысль: маменькиным сынком он быть перестал. Потому что с сегодняшнего дня у него официально было уже две мамы.
И с этой новой реальностью предстояло как-то научиться жить.
