Наутро Галина Сергеевна повела себя не как обычная гостья, а как опытный стратег, привыкший брать крепости без лишних церемоний. Вместо того чтобы явиться к назначенному часу, она появилась на пороге ровно на шестьдесят минут раньше. Ход был безупречный: Людмила Андреевна, не успевшая ни причесаться, ни облачиться в парадный вид, была застигнута у плиты — раскрасневшаяся, взвинченная, с бигуди на голове и половником в руке.
Галина Сергеевна оказалась женщиной невысокой, плотной, основательной, из тех, кто одним своим видом даёт понять: сдвинуть её с места невозможно. На ней было старомодное, но крепкое пальто, а в руках она держала трёхлитровую банку маринованных огурцов и ещё тёплый домашний пирог. Приглашения она ждать не стала. Спокойно вынула из сумки собственные тапочки, переобулась в прихожей и шагнула внутрь так уверенно, будто квартира уже была взята под её контроль.
Игорь с Марией прижались к стене почти синхронно. Оба прекрасно понимали: сейчас перед ними начнётся не семейное знакомство, а поединок двух тяжёлых артиллерий, где молодым лучше не высовываться и вообще делать вид, что их здесь нет.
Первым полем боя, как и следовало ожидать, стала кухня. Точнее — борщ.
Галина Сергеевна набрала ложку густого, тёмно-рубинового супа, неторопливо попробовала, пожевала с таким видом, будто выносила приговор на кулинарном конкурсе, и наконец произнесла веско:
— Соли многовато. Даже слишком. И капуста, простите уж за прямоту, разварилась до состояния тряпочки. Я, например, борщ ставлю только на хорошей свиной рульке, пожирнее, да ещё красную фасоль добавляю. Тогда вкус совсем иной получается — плотный, правильный, с характером.
За столом сразу стало так тихо, что слышно было, как где-то на кухне потрескивает плита. У Игоря дёрнулся левый глаз.
Людмила Андреевна побелела от злости, но голос удержала почти ровным:
— Зато курицу я запекала с яблоками по своему фирменному рецепту. Сорт «Симиренко», между прочим.
Галина Сергеевна даже бровью не повела. Отрезав кусочек мяса, она тут же парировала:
— «Симиренко» для запекания не годится. Кислинка лишняя, да и форму они плохо держат. Для такого блюда нужна только крепкая «Антоновка»: и аромат даст как надо, и не расползётся в кашу.
Праздничные тарелки на столе едва заметно позвякивали — не то от движений, не то от той напряжённой искры, которая уже висела в воздухе между двумя женщинами.
И тут Галина Сергеевна неожиданно сменила тактику.
Она вдруг перестала говорить командирским тоном, аккуратно коснулась губ салфеткой и посмотрела на Игоря почти ласково, по-родственному. От этого взгляда он вспотел ещё сильнее.
— А скажи мне честно, Игорёк, — мягко начала она, — рубашки на работу ты сам себе гладить умеешь? Или хотя бы носки с бельём в стиральную машинку закидывать приучен?
Игорь залился краской до самых ушей и пробормотал что-то невнятное про химчистку, срочные дела и занятость. Слова у него слипались, смысла в них было мало.
Галина Сергеевна тяжело вздохнула и повернула голову к Марии, которая сидела уже совсем бледная.
— Вот видишь, доченька, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — Ты ведь не просто взрослого мужчину к себе в жизнь принимаешь. Ты у Людмилы Андреевны сейчас отнимаешь главную должность, которую она занимала тридцать восемь лет. Она эти носки по углам собирала, рубашки его гладила, стрелки на брюках выводила, за каждым шагом следила. Для неё это не мелочи. Это целая служба — генеральный директор по жизни единственного сына. И такую должность добровольно, без сопротивления, никто не сдаёт.
В комнате воцарилась странная, почти неловкая тишина. Галина Сергеевна сделала маленький глоток воды, снова вздохнула и, не отводя глаз от будущей сватьи, внезапно призналась:
— Если по правде, Людмила, я ведь такая же сумасшедшая мать. Ничуть не лучше. Я от Марии троих приличных женихов отогнала. Первого аккуратно выжила: внушила дочери, что он человек без будущего и только испортит ей жизнь. Второго напугала нашими семейными женскими болячками так, что он через месяц сам исчез. А третьего я просто доконала бытовыми замечаниями — то чашку не туда поставил, то обувь криво снял, то ест слишком громко. В конце концов он собрал вещи и больше не появился.
Людмила Андреевна медленно положила серебряную вилку на край тарелки. Будто проснулась после долгого сна. Черты её лица смягчились, жёсткая складка между бровями разгладилась, и впервые за весь этот мучительно длинный вечер в её улыбке появилось настоящее тепло.
— А я… — голос у её обычно несокрушимой, железной уверенности вдруг дрогнул. — Я ведь бывшую девушку Игоря, Екатерину, подло очернила. Хорошая была девочка, спокойная. А я ему по секрету сказала, будто она выпивает за его спиной. Даже пустые бутылки из-под водки ей в мусорное ведро подбрасывала, чтобы выглядело убедительнее. А она всего-то в фитнес-клуб каждый день ходила, на строгой диете сидела и воду пила литрами.
Две взрослые женщины, прожившие немало и привыкшие держать оборону до последнего, молча уставились друг на друга. Они встретились взглядами.
