— Обычная картина, — продолжила Ольга Сергеевна с такой усмешкой, будто перед ней был не человек, а неприятный случай из практики. — Пенсионерка явилась без записи, да ещё и не в часы приёма, и теперь объясняет нам, как надо работать. Тридцать лет детей наставляла, теперь решила за врачей взяться.
Елена за соседним столом ещё ниже склонилась над бумагами. Ей было неловко. Не за меня — за Ольгу Сергеевну. Я это сразу поняла. После тридцати лет в школе чужой стыд читаешь без слов, как крупный шрифт на доске.
Ольга Сергеевна поднялась. Каблуки сухо щёлкнули по линолеуму. Она прошла к шкафу, вытащила какую-то папку, полистала её для вида и тут же сунула обратно. Искала она ровным счётом ничего. Просто демонстрировала занятость. Показывала, что я мешаю, отнимаю её драгоценное время.
— Послушайте, Мария, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы здесь не одна такая. У меня на участке три сотни пенсионеров. Три сотни, понимаете? И каждый приходит, просит, требует, возмущается. У одного колено ноет, у другого поясницу скрутило, у третьего давление скачет. Я вам кто, фея с волшебной палочкой? Не могу я по первому желанию каждому отдельное направление выписывать.
— Я не требую, — тихо ответила я. — Я прошу. Уже в четвёртый раз.
— Со стороны это выглядит именно как скандал, — отрезала она. — И ещё раз объясняю: ревматолог у нас один на три участка. Один-единственный. Запись к нему расписана на два месяца вперёд. Даже если я прямо сейчас оформлю вам направление, раньше августа вы к нему не попадёте. Так что не надо мне тут рассказывать про свои четыре визита. Сидели бы дома и спокойно ждали.
Сидела бы дома. Спокойно ждала бы. До тех пор, пока пальцы раздует так, что я ложку в руке удержать не смогу.
— Выйдите в коридор и ждите, — бросила Ольга Сергеевна. — Освобожусь — посмотрю, можно ли что-то сделать. Если вообще можно.
Она показала на дверь красным ногтем — длинным, острым, похожим на коготь.
Я поднялась и вышла. В горле стоял тяжёлый ком. Не от обиды даже. От полной беспомощности. Четвёртый раз за два месяца. Четыре поездки через город на автобусе. По сорок минут туда. По сорок — обратно. Восемь дорог. Больше пяти часов в пути. И каждый раз — всё по одному кругу.
Я снова опустилась на ту же скамейку. Старушка в синем платке медленно покачала головой.
— Я же говорила.
Ольга Сергеевна появилась минут через двадцать. Но вышла она не ко мне. Она быстро шла по коридору вдоль очереди, уже почти прошла мимо, но вдруг остановилась прямо напротив моей скамейки.
— Мария, вы всё ещё здесь?
— Вы велели подождать.
— Я сказала: если будет возможно, — резко поправила она. — А невозможно! Направление вам должен оформлять ваш участковый врач. Не я. Вы напрасно сюда пришли. Снова.
Говорила она громко. Пока ещё не кричала, но голос поставила так, чтобы слышали все до конца коридора. Четырнадцать человек разом уткнулись кто в пол, кто в стену, кто в экран телефона. Только мужчина в костюме, стоявший у стены, смотрел прямо на нас.
— Мой участковый уже третью неделю на больничном, — сказала я.
— И что теперь? Подождёте! Вы же пенсионерка, вам спешить некуда!
Женщина средних лет, сидевшая через два места от меня, еле слышно вздохнула. Ольга Сергеевна этого даже не заметила.
И вот тогда она сорвалась окончательно. Не одномоментно — нет. Голос её поднимался постепенно, как будто кто-то медленно выкручивал ручку громкости вправо.
— Вы вообще понимаете, что забираете моё рабочее время? У меня приём идёт! У меня бумаги! На следующей неделе проверка! А вы ходите сюда, отвлекаете, настаиваете, требуете!
Я не отвечала. Не потому, что мне было нечего сказать. Просто тело вдруг налилось свинцовой тяжестью. Словно на плечи мне повесили мешок с мокрым песком. Это чувство я знала слишком хорошо. Семь лет на пенсии. Семь лет тебе в разных местах объясняют одно и то же: ты уже лишняя. В очередях, в социальных службах, в больницах. Везде одинаковые фразы. Подождите. Приходите позже. Вам ведь не на работу.
— Пенсионеры идут и идут! Каждый день! Всё одно и то же! Направление им подавай, направление! А работать кто будет? Я?! Вы думаете, я здесь для вашего удобства сижу?!
Она стояла прямо надо мной. Я сидела. Четырнадцать человек молчали так, будто их здесь не было. Старушка в синем платке прижала ладонь к груди.
— Вы хоть представляете, сколько таких, как вы, приходит ежедневно? Без записи, без нужных документов, зато с претензиями! И все требуют! Все уверены, что им все кругом обязаны!
Я перевела взгляд на настенные часы. Четырнадцать сорок семь. Она уже шесть минут говорила почти без остановки.
— Между прочим, я сама здесь до шести вечера сижу! Каждый день! Иногда и без выходных! А вы явились в понедельник, в два часа дня, без записи, и хотите, чтобы я всё бросила ради вас!
Мужчина с ребёнком поднялся и тихо вышел из коридора. Мальчик, лет пяти, обернулся у двери и посмотрел на меня большими круглыми глазами. На мгновение я подумала: если бы мой внук увидел, как его бабушку распекают при всех, он бы расплакался.
— Вот вам запись! — Ольга Сергеевна ткнула пальцем в расписание, висевшее на стене. — Вот часы приёма! Научитесь читать! Тридцать лет других учили, а сами, выходит, не умеете!
Вот это уже было слишком. Она взяла мои же слова, перекрутила их и швырнула мне в лицо, словно грязную тряпку. Тридцать лет учила — и теперь это стало поводом для унижения.
Но я всё равно молчала. Только считала минуты.
Ольга Сергеевна не останавливалась. Её голос становился всё выше, острее, неприятнее. Слова высыпались одно за другим, как сухой горох в жестяное ведро.
— И не надо сидеть здесь с таким видом! Я не виновата, что система так устроена! Не нравится — пишите жалобу! Хоть президенту пишите! Только ко мне больше не ходите!
