— С какой стати стены зеленые? Я ведь прямо сказала: нужны бежевые! Здесь все придется переделать так, как понравится Ольге, ей с детьми место необходимо!
Резкий, командный голос Людмилы Петровны прозвучал так, будто она распоряжалась в собственной квартире. Екатерина застыла у порога комнаты своей тринадцатилетней дочери, не в силах сразу понять, что видит перед собой. В нос ударила едкая смесь свежей краски и шпатлевки. Там, где еще утром лежал мягкий пушистый ковер, теперь по ламинату была небрежно растянута грязная строительная пленка. Посреди перевернутой комнаты стояла свекровь с малярным валиком в руке, и на ее лице читалось такое довольство собой, словно она совершила нечто великое и безусловно правильное.
— Людмила Петровна, объясните, что здесь творится? На каком основании вы устроили этот разгром? И где вещи моей дочери Дарьи? — Екатерина старалась говорить ровно, но голос все равно дрогнул. Она судорожно оглядывала комнату, в которой еще недавно все было разложено по местам, а теперь не осталось почти ничего знакомого.
— Ой, только не начинай с порога эти драматические сцены, — с раздражением отмахнулась пожилая женщина, даже не удостоив невестку взглядом. — Ремонт делаем, неужели непонятно? Нашей Ольге сейчас несладко: после развода, с двумя детками на руках, ей надо где-то временно пожить. Не на улице же им ютиться. А вещи твоей Дарьи мы сложили аккуратно и отвезли на дачу. Пусть там лежат, все равно в городе только пыль собирали.
У Екатерины на мгновение потемнело в глазах. От такой наглости внутри все оборвалось, будто пол ушел из-под ног. Получалось, взрослая, вечно всем недовольная золовка Ольга решила вместе со своими детьми въехать в ее трехкомнатную квартиру и без спроса занять комнату ее дочери — комнату, которую Екатерина обустраивала годами, покупая каждую полку, каждую лампу, каждую мелочь с заботой о Дарье.
Поздно вечером, когда шум, запах краски и топот чужих ног немного стихли, на кухне все же состоялся разговор. Хотя назвать это разговором было сложно. Скорее, очередное семейное представление, где Екатерине заранее отвели роль удобной, молчаливой декорации, которая должна просто принять уже принятое за нее решение.
— Катя, мама же тебе нормально все объяснила, — начал Дмитрий, ее муж, упорно глядя в тарелку с густым борщом и избегая прямого взгляда. — У Ольги сейчас действительно тяжелое положение. Денег нет, развод, дети…
Этот самый борщ Екатерина сварила после двенадцатичасовой смены в городской больнице, едва держась на ногах от усталости. Она смотрела на мужа и чувствовала, как внутри поднимается холодная, жесткая злость.
— Дмитрий, отложи ложку и послушай меня внимательно, — произнесла она негромко, но так твердо, что даже сама удивилась своему тону. Пальцы сами сжались в кулаки. — Это комната Дарьи. Моей дочери. Через неделю она возвращается из летнего лагеря, и она должна приехать домой, в свое нормальное пространство, а не узнать, что ее просто выкинули из собственной комнаты.
— И что теперь? — тут же вспыхнула Людмила Петровна, сидевшая у края дивана. Она с таким стуком поставила фарфоровую чашку на стол, что чай плеснул через край. — Нашлась тут принцесса на горошине! Потеснится твоя Дарья, ничего с ней не случится за пару месяцев. Ольга — родная кровь, у нее двое маленьких детей, а твой девчоночий прицеп уже большая. Может пожить у своей бабушки в хрущевке на раскладушке, не развалится!
Слово «прицеп» Екатерина слышала от родни мужа не впервые. Но в этот вечер оно ударило особенно больно — резко, глухо, как выстрел в тесной кухне. Она медленно повернула голову к Дмитрию, ожидая хоть какой-то реакции, хоть одного слова в защиту ребенка. Но муж только принялся еще усерднее жевать мясо, всем видом показывая, что происходящее его не касается. Дарья не была его родной дочерью, и в подобных ситуациях Дмитрий всегда выбирал самый удобный для себя способ поведения: прятал голову в песок и позволял властной матери делать все, что той вздумается.
Екатерина много лет работала старшей медсестрой в хирургическом отделении. Каждый ее рабочий день состоял из чужой боли, срочных решений, ответственности и постоянного напряжения. После смен она возвращалась домой выжатой до последней капли, но даже в собственной квартире ей редко удавалось почувствовать себя по-настоящему дома.
