Вместо тишины и отдыха ее встречал новый круг обязанностей, за который никто не собирался ни благодарить, ни тем более платить: кастрюли, плита, бесконечное мытье полов, стирка, глажка и обслуживание «любимой мамочки». Людмила Петровна поселилась у них полгода назад вроде бы временно — «совсем ненадолго, спину подлечить, пару месяцев максимум». Но эти пару месяцев растянулись, а сама она устроилась так прочно, будто всю жизнь имела право жить за счет невестки.
Трехкомнатная квартира, когда-то подаренная Екатерине ее родителями на свадьбу, постепенно перестала быть семейным гнездом и превратилась в место, где распоряжались все, кроме настоящей хозяйки. Людмила Петровна с первого дня держалась не как гостья, которой оказали помощь, а как командир, вошедший на завоеванную территорию. Она придирчиво разбирала любое блюдо, приготовленное Екатериной, перекладывала книги по своему вкусу, без спроса выносила на мусорку цветы в горшках, а по вечерам подробно докладывала дорогому Дмитрию, какая ему досталась бездушная, ленивая и ни на что не годная жена. Дмитрий же только соглашался, кивал и делал вид, что ничего особенного не происходит. Ему было слишком удобно существовать в доме, где за него все решают, кормят, стирают и убирают.
С каждым днем обстановка накалялась все сильнее, и привычное раздражение уже начинало походить на предгрозовое напряжение. Ольга, сестра Дмитрия, похоже, решила, что потрясенное молчание Екатерины означает согласие. Она уже звонила брату и деловито объясняла, какой раскладной диван нужно купить Екатерине «в ее новую комнату». После очередной жесткой беседы с матерью Дмитрий и вовсе начал давить на жену куда грубее и настойчивее.
— Екатерин, ну почему ты ведешь себя так, будто мы тебе посторонние люди? — уговаривал он ее глубокой ночью, когда они наконец остались вдвоем в спальне. — Это ведь наша семья. Мама права: Ольга попала в сложную ситуацию, и мы обязаны ее поддержать.
— Поддержать — за счет моей дочери? За счет ее спокойствия и личного пространства? — Екатерина резко поднялась на кровати. Усталость, копившаяся в ней неделями, вдруг исчезла, уступив место холодному, почти ледяному гневу. — Дмитрий, я очень прошу тебя не забывать: эта квартира принадлежит мне. Ее купили и подарили мои родители.
И именно тогда Дмитрий допустил ошибку, после которой пути назад уже не осталось. Он усмехнулся — надменно, снисходительно, точь-в-точь как его мать.
— Знаешь, дорогая, не надо так уверенно размахивать словами «мое» и «мне принадлежит». Мы с тобой, между прочим, пятнадцать лет в официальном браке прожили. Так что и моего здесь уже достаточно. Мама, кстати, специально разговаривала со знакомым юристом. Если ты не хочешь договориться нормально, по-семейному, значит, будем решать иначе. Мы с мамой уже решили: эту большую трехкомнатную квартиру надо разменять.
Екатерина смотрела на мужчину, рядом с которым провела полжизни, и не узнавала его. Перед ней сидел не муж, а чужой человек, опасный и неприятно расчетливый. В этот миг все стало предельно ясно: дело было не в бедной Ольге, не в тесноте и не в каких-то обоях после ремонта. Они просто решили присвоить то, что им не принадлежало, и распорядиться чужим жильем так, будто Екатерина не имела права голоса.
— Дмитрий, я правильно услышала? — медленно произнесла она. — Что значит это ваше «мы решили»?
— А вот именно то и значит! — дверь спальни распахнулась без стука, и на пороге появилась Людмила Петровна. Разумеется, она все это время стояла рядом и подслушивала разговор. — Мы с сыном все обдумали до мелочей! Хватит тебе одной сидеть у нас на шее, деточка. Мы возьмем себе хорошую двухкомнатную квартиру поближе к центру, а ты со своим драгоценным прицепом уж как-нибудь устроишься. Найдешь недорогую студию где-нибудь на окраине. А пока документы будут оформляться, можешь хоть завтра ехать к своей матери в ее старую хрущевку. Вам там самое место.
В комнате будто стало меньше воздуха. Напряжение повисло между ними плотной, почти осязаемой стеной. Людмила Петровна смотрела на невестку с торжествующей злостью и, кажется, заранее наслаждалась ожидаемой сценой: слезами, криками, униженными просьбами, попытками умолять ее передумать. Пожилая женщина была уверена, что наконец-то загнала Екатерину в угол.
