— К ней подключат бухгалтерию и юристов, — добавил Владимир Николаевич. — До окончания разбирательства вы не будете заниматься кадровым резервом. Анастасия Игоревна, прошу вас пока подождать в приёмной.
Я поднялась со стула. Дмитрий Сергеевич так и остался сидеть, будто его приклеили к месту. Ладони лежали на коленях. Перстня на пальце уже не было — он всё ещё находился у него в кармане.
В приёмной я провела минут двадцать. Секретарь предложила мне чай, и я согласилась. Чашка стояла в руках ровно. Странное ощущение: за все эти семь лет я впервые не дрожала.
Потом дверь кабинета открылась. Дмитрий Сергеевич вышел оттуда с лицом почти серым. Прошёл мимо, даже не взглянув в мою сторону. За ним дверь закрылась тихо, без хлопка.
Секретарь заглянула к директору, вернулась и сказала:
— Анастасия Игоревна, Владимир Николаевич приглашает вас.
Я вошла.
— Присаживайтесь, — сказал он. — Приказ о включении вас в кадровый резерв я уже подписал. Завтра выйдет распоряжение о назначении на должность ведущего инженера-технолога. Кабинет вам выделен на втором этаже, номер четырнадцать. Ключ получите у завхоза.
Я молча кивнула.
— И ещё, Анастасия Игоревна, — продолжил он после короткой паузы. — Вы поступили правильно, что пришли ко мне напрямую. Но имейте в виду: далеко не все на заводе воспримут это так же.
— Я это понимаю, — ответила я.
И вышла.
По коридору я шла не торопясь. Миновала стенд с объявлениями, столовую, курилку. На лестничной площадке остановилась у окна и посмотрела во двор. Кран как раз переносил длинную балку, и её тень медленно скользила по асфальту.
Семь лет. Вот, казалось бы, и всё.
Хотя нет. Не всё.
На следующий день я уже сидела в четырнадцатом кабинете. Передо мной был новый стол, рядом — новый компьютер, а на двери висела табличка: «Ведущий инженер-технолог». Солнечный свет лежал на подоконнике, в нём кружились пылинки. Я протёрла стол влажной тряпкой, аккуратно разложила папки и бумаги. Мои бумаги. На моём рабочем месте.
Первым ко мне заглянул Роман Павлович. Пожал руку крепко, обеими ладонями.
— Молодец, — сказал он. — Только ты ведь понимаешь, что теперь начнётся?
Я понимала.
Первый звонок поступил от начальника третьего цеха. Он поздравил меня, а потом признался, что Дмитрий Сергеевич когда-то и ему перекрывал дорогу. Просто он тогда промолчал: до пенсии оставалось три года, и связываться ему не хотелось.
Второй раз позвонила Ольга. Уже ближе к обеду.
— Насть, ты вообще знаешь, что про тебя сейчас говорят?
— Догадываюсь.
— Дмитрий всем рассказывает, будто ты на него донос написала. Что подставила заслуженного человека. Что через знакомство с генеральным всё провернула.
— А ты сама как думаешь?
Ольга на несколько секунд замолчала.
— Думаю, ты смелая, — наконец сказала она. — Но я бы так не смогла.
Вот и весь ответ. Смелая. Но одна.
В столовой я взяла поднос и встала в очередь. Передо мной стояли две женщины из снабжения. Одна обернулась, увидела меня и тут же толкнула вторую локтем. После этого они начали шептаться.
Я села за столик у окна. Обычно там обедали трое ребят из моего цеха. В тот день их не было. Вернее, были — просто пересели к другому столу, ближе к двери.
Я ела молча. Котлета, картофельное пюре, компот. Всё как всегда. Только раньше напротив кто-нибудь сидел, разговаривал, спрашивал про смену или бумаги. А теперь вокруг были пустые стулья.
Артём прошёл мимо и даже не поздоровался. Демонстративно отвернулся к стене, будто его внезапно заинтересовал плакат по технике безопасности. Теперь он прекрасно понимал: проверка рано или поздно дойдёт и до его назначения. И до того самого конверта, который видела Ольга.
К вечеру слухи расползлись по заводу, как дым по коридорам. До меня дошли сразу три версии. В первой я якобы отправила анонимное заявление в прокуратуру. Во второй — спала с генеральным. В третьей — сама подбросила фальшивые документы, чтобы убрать Дмитрия Сергеевича.
Ни одна из этих историй не имела ничего общего с правдой. Но людям ведь нужно простое объяснение. Желательно громкое, грязное и понятное. Вариант «позвонила директору прямо с совещания и принесла папку с фактами» звучал слишком буднично. В нём не хватало драмы.
Через три дня вышел официальный приказ: Дмитрия Сергеевича отстранили от работы с кадровым резервом. Документ повесили на доске объявлений. После этого он стал ходить по коридорам тихо, почти вдоль стен. Первым больше не здоровался. Галстук не поправлял. Перстень тоже исчез — то ли снял, то ли спрятал подальше.
Прошло три недели. Проверка всё ещё продолжалась. Формально Дмитрий Сергеевич оставался на своём месте, но всем уже было ясно: ненадолго. Владимир Николаевич пригласил аудитора из Киева. Бухгалтерия подняла платёжные ведомости за последние три года.
Одна половина коллектива стала здороваться со мной заметно теплее. Люди кивали, улыбались, некоторые даже останавливались на пару слов. Татьяна из планового отдела сказала прямо:
— Давно пора было это сделать.
Зато другая половина шепталась за спиной. «Стукачка». «Пошла через голову». «Можно было решить по-человечески». Артём написал заявление о переводе в другой цех. Ольга держалась в стороне — ей явно не хотелось вспоминать про тот конверт.
А я каждый день сажусь за свой стол в четырнадцатом кабинете. На двери висит моя табличка. Зарплата стала выше на восемнадцать тысяч. Спину я держу ровно.
Но иногда, когда прохожу по коридору и слышу за спиной приглушённый шёпот, всё равно думаю: а могло ли быть иначе? Тише? Мягче? Как-то по-другому?
Или семь лет молчания — это уже достаточно тихо? А трижды вычеркнутая фамилия — это уже достаточно «по-человечески»?
Девочки, скажите честно: мне нужно было и дальше терпеть? Или я всё-таки правильно сделала, что позвонила при всех?
