— Марина Игоревна, объясните, пожалуйста, что вы вообще здесь делаете? — Артём развалился в кресле и двумя пальцами поправил очки. — Бабуля, я сейчас без шуток. Зачем компании платить вам сорок восемь тысяч гривен, если нейросеть выполняет такую же работу за стоимость подписки?
Понедельничная планёрка. Девять утра. За длинным столом сидят четырнадцать человек, и каждый внезапно нашёл что-то невероятно важное в своём блокноте. На меня никто не поднимает глаз. На него — тоже. Все просто пережидают, когда этот неприятный эпизод закончится.
В этой фирме я отработала семнадцать лет. Устроилась сюда ещё тогда, когда Артёму Викторовичу было всего двенадцать. Его отец, Виктор Сергеевич, в те годы лично визировал договоры и помнил сотрудников по именам. Позже Виктор Сергеевич постепенно отошёл от ежедневного управления, оставил за собой совет директоров, а текущие дела передал наёмным руководителям. Два года назад к нам в филиал назначили нового директора. Его сына.
Артёму тридцать. Диплом MBA. Идеально сидящий костюм. Волосы щедро залиты гелем и блестят под лампами переговорной. А ещё у него появилась привычка обращаться ко мне «бабуля». Не где-то за спиной. Прямо в лицо. При коллегах.
— Я занимаю должность главного технолога, Артём Викторович, — ответила я ровно. — Технологические карты, производственный контроль, сертификация. Нейросеть пока не умеет отвечать за испорченную партию.
Он коротко хмыкнул и начал вертеть ручку в пальцах.
— Ну что ж. Увидим.
Я не стала продолжать. Просто раскрыла ежедневник и поставила дату. Это был уже двадцать третий понедельник подряд. Я считала.
Когда совещание закончилось, я вернулась в свой кабинет. Небольшая комната: стол, шкаф с папками, окно во двор. На подоконнике стояла фиалка, которую я принесла ещё при Викторе Сергеевиче. Она пережила три ремонта, два переезда с этажа на этаж и одну протечку с потолка. Упрямая, живучая.
Впрочем, я тоже не из хрупких. Мне пятьдесят семь. Дочь живёт в другом городе, внуку четыре года. Ипотеку выплачивать ещё три года. Сорок восемь тысяч гривен — сумма, которую в моём возрасте не так-то просто заменить другой работой.
Хотя дело было даже не в деньгах. Больше всего резало то, как именно он произносил это своё «бабуля». С мягкой, почти ласковой снисходительностью, с которой разговаривают с комнатной собачкой. Будто перед ним не специалист и не человек, а часть интерьера. Стул. Шкаф. Бабуля.
Спустя месяц он выкинул такое, что у меня на несколько секунд буквально потемнело перед глазами.
У нас шёл большой проект — сертификация новой линейки продукции. Документы я собирала три недели. Перепроверяла допуски, согласовывала данные с лабораторией, два раза полностью переделывала таблицы после изменений, которые внесло производство. В итоге получилось шестьдесят четыре страницы. Каждое число я прогоняла вручную. Сидела по ночам не потому, что кто-то приказал, а потому, что прекрасно понимала: одна ошибка в допуске — и вся партия уйдёт в брак. А брак — это не сухая строчка в отчёте. Это настоящие деньги. Наши деньги.
Потом назначили видеосовещание с головным офисом. Я сидела в общем зале, Артём подключился из своего кабинета, его лицо вывели на большой экран. И вдруг я услышала:
— Полный пакет документов по сертификации я подготовил. Сейчас покажу, там всё сведено в таблицу. Допуски лично пересчитывал.
Он открыл мой файл. Именно мой. С моими формулами, с моими пометками на полях, которые я по невнимательности не удалила. Только до свойств документа он, видимо, не добрался: имя автора там осталось моё.
Оксана из отдела кадров сидела рядом со мной. Она быстро скосила на меня глаза. Я промолчала. А что я могла сделать? Влезть в прямой эфир? Перебить директора перед головным офисом? Нет.
После совещания я зашла к нему. Без крика. Без дрожи в голосе.
— Артём Викторович, в свойствах файла указано моё имя. Если в головном офисе посмотрят метаданные, вопросы возникнут не ко мне. К вам.
Он глянул на меня поверх оправы. Потом снял очки, медленно протёр стёкла, снова надел. Вся эта маленькая постановка длилась секунд десять.
— Бабуль, не надо всё усложнять. Я директор. Всё, что создаётся в филиале, выходит от моего имени. Такая управленческая вертикаль. Объяснить тебе, что это значит?
— Я знаю, что такое вертикаль, — сказала я. — Я работала здесь ещё тогда, когда её выстраивал ваш отец.
Улыбка с его лица исчезла. Ненадолго. Через мгновение губы снова растянулись.
— Вот именно, Марина Игоревна. Работали. В прошедшем времени. Подумайте об этом.
Я вернулась в кабинет и села за стол. Руки лежали на клавиатуре, но пальцы не двигались. Шестьдесят четыре страницы. Три недели моей работы. И его фамилия поверх всего.
Это был уже второй проект, который он выдал за свой. Первый случился кварталом раньше — отчёт по модернизации. Тогда я проглотила. Решила, что, возможно, у молодых руководителей так принято. Может, для них это обычная практика. Но когда одно и то же повторяется дважды, это уже не случайность. Это система.
Я посмотрела на фиалку на подоконнике. Она, как всегда, молчала. Я тоже.
Премию мне срезали в третий раз. Затем — в четвёртый. Причина в приказе каждый раз звучала одинаково: «недостаточная инициативность». Четыре квартала подряд — по сорок восемь тысяч гривен. Фактически моя месячная зарплата просто исчезала, будто её никогда и не было.
При этом план я выполняла без срывов и оправданий. Более того, никаких оснований считать меня «неинициативной» в документах не существовало.
