Тяжёлый хлопок двери в подъезде и сырой запах намокшей штукатурки — именно этим каждый вечер встречал Марину дом после работы.
Она остановилась на лестничной площадке, крепко прижимая к себе пакет с продуктами, и несколько секунд смотрела на дверь квартиры № 45. Здесь она жила уже пять лет.
По документам жильё принадлежало её мужу, Алексею: квартира была куплена им ещё до свадьбы. Но в обычной жизни всё выглядело иначе — это был их общий дом, их быт, их кухня, их вечера.
Ключ привычно провернулся в замке. В прихожей тянуло борщом и резковатыми чужими духами. Значит, свекровь, Татьяна Викторовна, сегодня снова заходила «навестить сыночка».
В переводе на нормальный язык это означало: в холодильнике все банки переставлены по её системе, полы перемыты, а на журнальном столике оставлен свежий выпуск газеты «ЗОЖ». Разумеется, с подчёркнутой статьёй о том, как вредно быть вегетарианцем.
— Алексей, я пришла, — негромко сказала Марина, снимая с ног промокшие балетки.
Муж находился в гостиной. Он сидел перед включённым телевизором и без особого интереса листал что-то в телефоне. Услышав её голос, он поднял глаза, и Марина сразу уловила: произошло что-то неприятное.
У него было то самое выражение лица — осторожное, заранее примирительное, будто он уже готовился к трудному разговору. Такое появлялось у Алексея исключительно после визитов матери.
— Привет, — он убрал телефон в сторону. — Ты сегодня поздно. Мама заходила, ждала тебя. Хотела поговорить.
— Со мной? — Марина напряглась.
За все пять лет брака Татьяна Викторовна желала беседовать с невесткой наедине всего два раза. В первый раз она подробно объясняла, что рубашки Алексея нужно гладить не так, как делает Марина, а «по-нормальному» — строго справа налево. Во второй раз сообщила, что на день рождения золото Марине дарить не будут, потому что, как выразилась свекровь, «это, Верочка… то есть Мариночка, не совсем твой уровень».
— Да. Завтра к одиннадцати обещала прийти, — Алексей снова повернулся к экрану, явно показывая, что обсуждать больше нечего.
Марина прошла на кухню и поставила чайник. Внутри медленно разрасталось тревожное, липкое предчувствие.
Татьяна Викторовна никогда не устраивала «серьёзных разговоров» без причины. После таких бесед обычно начинались упрёки, давление и скандалы.
А Марина, несмотря на мягкий голос и спокойную манеру держаться, была человеком упёртым. Пять лет она молчала, терпела, улыбалась и делала вид, что всё в порядке.
Ровно в одиннадцать прозвенел звонок.
Татьяна Викторовна — высокая, сухощавая женщина с неизменно сжатыми губами и причёской, словно застывшей где-то в девяностых, — буквально ворвалась в квартиру. Пальто она снимать не стала.
Следом, шаркая кроссовками, вошла её дочь Кристина. Ей было тридцать два, но выглядела она заметно старше: усталое лицо, тени под глазами и привычно недовольное выражение рта.
За Кристинину юбку цеплялся пятилетний Егор. Мальчик тут же скинул обувь, с разбега понёсся по коридору, врезался плечом в стену и завопил так, будто случилась катастрофа. Впрочем, кричал он не от боли, а скорее от избытка впечатлений.
— Марина, здравствуй, — Татьяна Викторовна прошла в гостиную, даже не оглянувшись на беспорядок в прихожей. — Садись. Нам нужно поговорить.
Марина медленно выдохнула. Вместо того чтобы пройти за ними, она осталась у входа, скрестив руки на груди.
— Здравствуйте, Татьяна Викторовна. Привет, Кристина. Я вас слушаю.
— Я тоже сяду, — простонала Кристина, тяжело опускаясь в кресло. — С самого утра сосед сверху сверлит. У меня уже мигрень.
— Марина, сядь, — повторила свекровь, посмотрев на невестку с раздражением. — Не стой столбом, пожалуйста.
— Спасибо, я постою.
Татьяна Викторовна сделала вид, будто не услышала отказа. Она выдержала выразительную паузу — тот самый приём бывшей учительницы, привыкшей держать класс в напряжении, — и наконец заговорила:
— У нас есть к тебе вполне конкретное предложение. Мы с Алексеем всё обсудили и пришли к выводу, что тебе пора научиться быть настоящей женой. Именно настоящей, — она особенно подчеркнула последнее слово. — Такой, которая думает не только о себе, но и о семье.
— Я слушаю, — холодным тоном повторила Марина.
