Вечерний телефонный звонок резко нарушил спокойствие в квартире Марии. Она отложила в сторону вязание — пожалуй, единственное увлечение, которое осталось у нее после развода, — и посмотрела на экран мобильного.
На дисплее высветилось: «Отец».
Мария невольно напряглась. Сергей Петрович звонил нечасто, и почти каждый его звонок почему-то приносил с собой тревогу.
— Алло, пап, — произнесла она осторожно, стараясь, чтобы голос звучал мягко и ровно. — Что-то случилось?
— Машенька, доченька, как ты там? — голос Сергея Петровича был бодрым, даже слишком бодрым для мужчины семидесяти трех лет. — Не помешал?
— Нет, я дома. Вяжу немного. Говори, что у тебя?
— Да ничего особенного, с чего ты решила? — быстро отозвался он. — Просто соскучился. Давненько мы не виделись. Может, приедешь ко мне на выходных? Ольга пирогов напечет, посидим, поговорим.
Мария на несколько секунд замолчала. Ольга была третьей женой отца, женщиной на двадцать лет моложе него. Виделись они всего несколько раз, и никаких теплых отношений между ними так и не возникло.
Впрочем, с первой мачехой у Марии тоже не сложилось. Со второй — тем более. Сергей Петрович вообще с удивительной постоянностью менял жен, будто считал семейную жизнь чем-то временным и легко заменяемым.
— Ладно, приеду, — вдруг сказала Мария, сама удивившись своему согласию. — В субботу тебе подойдет?
— Вот и хорошо! Вот и замечательно! Будем ждать, — обрадовался отец и почти сразу отключился, как обычно, даже толком не попрощавшись.
Мария положила телефон рядом с клубком ниток и задумалась. Любая встреча с отцом давалась ей непросто.
Она, конечно, любила его. Но эта любовь была тяжелой, вязкой, с примесью старой боли, невысказанных обид и странного чувства вины. Причем Мария до сих пор не понимала, кому эта вина принадлежит — ему или ей самой.
В памяти снова всплыл разговор десятилетней давности, после которого между ними уже ничего не стало прежним.
Тогда Марии было двадцать восемь. Она недавно защитила диссертацию по филологии, работала в университете на полставки и брала переводы, чтобы хоть как-то увеличить доход.
Жила она более чем скромно: снимала комнату в коммунальной квартире и буквально по копейке откладывала на первоначальный взнос по ипотеке. За три года ей удалось собрать двести пятьдесят тысяч рублей — деньги, доставшиеся ей не легко, а почти через постоянные отказы себе во всем.
И все это рухнуло за один вечер.
Отец позвонил глубокой ночью. В трубке он плакал. Мария прежде никогда не слышала, чтобы Сергей Петрович рыдал. Даже когда умерла его мать, Мариина бабушка, он держался жестко и сухо.
— Мария, у меня рак, — с трудом выдавил он. — Лимфома. Врачи сказали: если срочно не делать операцию, то через три месяца… Ты понимаешь, доченька? Три месяца.
На первой же электричке Мария сорвалась в родной город. Сергей Петрович жил в тридцати километрах от областного центра, в небольшом доме, который когда-то достался ему от родителей.
Когда он открыл дверь, Мария едва узнала его. Лицо осунулось, кожа стала серой, но в глазах горел нездоровый, почти лихорадочный блеск.
— Операция стоит двести тысяч, — сказал он, едва она переступила порог. — Потом еще лечение, лекарства, обследования. У меня пусто, Машенька. Совсем ничего нет. Квартира — и та в ипотеке. А Ольга… — он махнул рукой с горькой усмешкой. — Ольга заявила, что это не ее проблемы.
В то время Ольга еще даже не была его женой — просто жила с ним. На период болезни она почти исчезла из его жизни и появилась снова только спустя полгода, когда главная опасность уже осталась позади.
Мария не колебалась ни минуты. Она сняла все свои накопления, добавила деньги, которые откладывала на летнюю поездку — давнюю мечту наконец увидеть море, — и принесла отцу двести восемьдесят тысяч.
— Возьми, пап. Лечись.
Сергей Петрович долго смотрел на пачку купюр. Потом его губы заметно дрогнули.
— Доченька, я все тебе верну. Вот поправлюсь, встану на ноги — и обязательно верну. Ты же меня знаешь, я слово держу.
Мария знала. Отец действительно любил говорить о своем слове, только само это слово у него нередко менялось вместе с обстоятельствами, как флюгер при сильном ветре.
— Не нужно ничего возвращать, пап, — тихо сказала она. — Главное — живи.
Домой, в свою коммуналку, она уехала с неожиданным чувством облегчения. Ей казалось, что она сделала все, что могла, а значит, иначе поступить просто не имела права.
Пусть сбережений больше не осталось. Пусть ипотека снова отодвинулась куда-то в туманное будущее. Пусть ближайшие месяцы придется выкручиваться как угодно. Зато отец будет жить. Ради этого стоило расстаться с деньгами.
Операция прошла удачно. Потом были курсы химиотерапии, восстановление, бесконечные анализы и контрольные обследования. Мария приезжала при первой возможности: привозила продукты, покупала лекарства, помогала по дому, поддерживала, когда отец начинал падать духом.
Постепенно Сергей Петрович окреп. Лицо снова порозовело, в голос вернулись прежние уверенные нотки, он даже начал шутить. А через полгода, когда врачи сказали, что болезнь отступила и он здоров, произошло то, чего Мария никак не ожидала.
Однажды за ужином отец вдруг отложил ложку и сказал:
— Маш, я тут много думал. Долг-то на мне висит. Деньги твои, и деньги немалые. Нехорошо мне от этого, понимаешь? Как-то некрасиво выходит: у дочери последнее забрал, а вернуть не могу.
— Пап, я же сказала, что возвращать не надо, — отмахнулась Мария, хотя внутри у нее болезненно кольнуло.
Денег у нее по-прежнему не было. Чтобы оплачивать свою и без того скромную жизнь, ей пришлось брать микрозаймы и постоянно перехватывать до зарплаты.
— Нет, так я не могу, — упрямо произнес Сергей Петрович. — У меня есть дача. Помнишь, в СНТ «Березки»? Маленький домик, шесть соток земли. С документами порядок. Давай я перепишу ее на тебя вместо долга. А потом, когда у меня появятся деньги, выкуплю обратно. Или продашь — и поделим, как договоримся.
Мария засомневалась. Дача была старой, домик давно просил ремонта, да и земля в том месте особой ценности не имела.
Но в ее положении — без собственного жилья, без накоплений и с почти призрачной надеждой на ипотеку — даже такой участок казался чем-то осязаемым. Пусть не решением всех проблем, но хотя бы реальным имуществом, которое можно было потрогать руками.
— Пап, может, не будем торопиться? — осторожно сказала она. — Ты еще не до конца восстановился.
— Сейчас надо, сейчас, пока я в здравом уме, — неожиданно засуетился отец. — Ты же знаешь, всякое бывает. Вдруг со мной что-то случится, а долг так и останется. И Ольга потом… Она женщина практичная, быстро все под себя заберет. А тебе вообще ничего не достанется.
В его словах будто бы слышалась забота о ней, но Марии почему-то казалось, что за этой заботой прячется еще что-то.
Может, он хотел поскорее закрыть неудобную тему? Может, и правда пытался поступить честно? А может, просто не желал чувствовать себя обязанным собственной дочери?
Вскоре они отправились к нотариусу, чтобы оформить необходимые бумаги.
