Тот день, когда Тамара Ивановна ушла, врезался мне в память навсегда. Она умерла без мучений, во сне, тихо сжимая мою ладонь. За два года ухода эта женщина стала для меня почти родной. Я умывала её, кормила с ложки, подолгу сидела рядом ночами, когда от боли в суставах она не могла сомкнуть глаз, и слушала её негромкие рассказы о прошлом. Мне были знакомы все складочки на её лице, каждый вздох, каждый взгляд. Но для её законной родни Тамара Ивановна давно перестала быть матерью и бабушкой. В их глазах она превратилась в просторную трёхкомнатную квартиру в сталинском доме в самом сердце города: высокие потолки, старый дубовый паркет, лепнина на стенах… и стоимость с шестью нулями.
Пока старушка два года почти не вставала с постели, родственники соизволили навестить её всего трижды. Первый визит случился в день её восьмидесятилетия. Влетели на несколько минут, сунули ей недорогой букет хризантем, поморщились, заметив под кроватью медицинскую утку, и поспешили уйти, даже к чаю не притронувшись. Во второй раз сын Тамары Ивановны, Олег, приехал, когда ей стало совсем худо. Его волновало не состояние матери, а вопрос, «не пора ли уже заняться бумагами, чтобы потом не носиться». А третий раз вся эта семья объявилась сегодня — спустя ровно два часа после того, как тело Тамары Ивановны увезли.
Я сидела на кухне и неподвижно смотрела в пустую чашку. Внутри будто всё выгорело: только гулкая пустота и такая усталость, что даже плакать не было сил. В этот момент дверь отперли своим ключом. В прихожую шумно, без малейшего смущения, вошла целая компания: сын Тамары Ивановны, Олег, плотный мужчина в дорогом костюме и с вечно презрительным выражением лица; его жена Ирина, грубоватая, резкая женщина; и их двадцатипятилетний сын Кирилл, который, не разувшись, сразу прошёл в гостиную и уткнулся в телефон.
— О, ты ещё не ушла? — вместо приветствия протянула Ирина, окинув меня взглядом с головы до ног. — Олег, а почему твоя сиделка до сих пор здесь торчит? Время-то идёт. Мы ей сверх положенного платить не собирались.
Я поднялась из-за кухонного стола, стараясь говорить ровно, хотя голос всё равно предательски дрогнул.
— Я только вещи собирала. И… хотела немного посидеть в тишине. Всё-таки Тамара Ивановна…
— Тамары Ивановны больше нет, царство ей небесное, — холодно оборвал меня Олег, даже не взглянув в сторону комнаты матери. — Значит, твоя работа окончена. Ирина, загляни в сервант. У матери где-то стоял старый сервиз, чехословацкий. Только проследи, чтобы эта… ничего не прихватила.
От такой подлости у меня перехватило дыхание. Мать ещё не похоронена, а они уже начали делить её чашки и тарелки.
— Вам самим не противно? — не сдержалась я. — Человек только что умер, а вы уже…
Ирина резко повернулась ко мне. Глаза её сузились, лицо перекосило от раздражения. Она подошла почти вплотную, и меня обдало тяжёлым дорогим ароматом духов, смешанным с её злостью.
— Ты, медсестричка недоделанная, язык придержи, — прошипела она. — Тебе платили? Платили. Тебя тут из жалости держали, дали возможность копейку заработать. Так что собирай свои тряпки — и вон отсюда. Быстро. Чтобы через пять минут я тебя здесь не видела. Кирилл, на выходе сумку её проверь. Знаем мы таких приезжих. Небось уже серебряные ложки по карманам распихала.
Кирилл даже глаз от смартфона не поднял, только лениво буркнул:
— Да брось, мам. Что тут брать-то…
У меня к горлу подкатил ком обиды. Два года моей жизни были отданы этой квартире и этой беспомощной женщине. Я не спала ночами, когда у Тамары Ивановны начинались приступы. Родственники в такие моменты просто выключали телефоны или отвечали: «Ой, мы за городом, связь ужасная. Мария, ты же специалист, сама справишься». И я справлялась. Покупала лекарства за свои деньги, когда у них внезапно «задерживали зарплату». Вызывала врачей, меняла простыни, держала Тамару Ивановну за руку, когда ей было страшно. А теперь меня выгоняли как прислугу, да ещё и подозревали в краже.
Не сказав больше ни слова, я прошла в крошечную комнатушку возле кухни, где спала все эти два года. В старый чемодан легли мои скромные пожитки: две домашние формы, несколько книг, сменная обувь, аккуратно сложенные мелочи. Когда я застёгивала молнию, в дверном проёме появилась Ирина.
— Ну что ты там копаешься? Живее давай. Квартиру к продаже готовить надо, клининг заказывать. После старухи такой затхлый дух остался, всё проветривать придётся. И эти убогие шторы сразу на мусорку.
Я сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони. «Терпи, Мария, — мысленно повторяла я себе. — Ещё немного. Скоро будет оглашение завещания. Они даже не представляют, какой подарок приготовила им Тамара Ивановна».
У самой двери Олег с брезгливой миной протянул мне две мятые купюры.
— Держи. За последние три дня. Полный расчёт. Надеюсь, претензий к нашей семье у тебя не осталось? Ключи положи на тумбочку.
Я посмотрела сначала на деньги, потом прямо ему в глаза. В его взгляде читалась непоколебимая уверенность: он считал себя хозяином положения, человеком, которому всё позволено.
— Претензий нет, Олег Сергеевич, — спокойно ответила я. — На следующей неделе увидимся у нотариуса. Тамара Ивановна просила, чтобы вы все обязательно пришли.
Ирина вдруг громко, почти визгливо рассмеялась.
— У нотариуса? Вот это номер! А тебе-то там что делать, сиделка? Неужели решила, что в завещании найдётся строчка и для тебя?
