— С Дмитрием я сам поговорю, — бросил он напоследок. — У твоего мужа, в отличие от тебя, голова на плечах есть.
Дверь ударилась о косяк так резко, что в кухне звякнула чашка. Я опустилась на табурет и крепко обняла себя за плечи. Не потому, что испугалась. Просто злость распирала изнутри, а выплеснуть её было некуда. Чайник уже давно щёлкнул и остыл, но я всё продолжала сидеть, глядя в одну точку.
Ближе к вечеру позвонил Дмитрий.
— Артём набирал, — сказал он. — Жалуется, что ты выставила его вместе с оценщиком.
— Я никого не выставляла. Просто не разрешила пройти дальше прихожей.
— И правильно, — спокойно ответил Дмитрий. Потом помолчал и добавил: — У меня есть одна мысль. Обсудим, когда вернусь.
Домой он приехал спустя неделю. Сразу прошёл на кухню, положил телефон на стол, сел напротив и внимательно посмотрел на меня.
— Я хочу оформить свою долю на тебя.
Я даже не сразу поняла, о чём он говорит.
— В смысле — оформить?
— Подарить. Сделать дарственную. Моя половина станет твоей. У Артёма останется его часть, но заставить тебя продавать всю квартиру он уже не сможет. Ты будешь полноценной владелицей половины.
— А если он узнает? Там же скандал будет на весь дом.
— Пусть кричит, — Дмитрий пожал плечами. — Закон позволяет мне подарить свою долю кому угодно. Для дарения согласие Артёма не требуется. Это при продаже он имел бы преимущественное право, а тут другая история.
Он говорил уверенно и ровно, и было понятно: не сам всё это придумал, а заранее с кем-то проконсультировался. Я слушала и постепенно начинала понимать. Если половина Дмитрия переходит ко мне, Артём уже не сможет распоряжаться квартирой как единственным объектом. И принудительно выкупить мою часть у него тоже не получится просто по желанию. Только через суд, да и то ему пришлось бы доказывать, что доля ничтожная. А половина квартиры — какая же это ничтожная доля?
— Но твоя мама этого не поймёт, — тихо сказала я.
— Поймёт, когда увидит, что Артём больше не может нами вертеть и выгонять нас из собственного дома.
К нотариусу мы пошли в марте двадцать пятого. На всё ушло около полутора часов: заявление, пошлина, две подписи, подача на регистрацию в Государственный реестр прав. Через неделю пришла выписка: собственником одной второй доли значилась я, Марина Сергеевна.
Документы я убрала в папку и спрятала в шкаф. Никому ничего не сказала. Дмитрий тоже молчал.
Но Артём, конечно, не успокоился. В июне он привёз на дачу к Валентине Михайловне распечатку с какого-то юридического сайта. Сидел за столом и демонстративно показывал всем текст: будто бы участник долевой собственности вправе требовать выделения своей части в натуре или денежной компенсации.
— Видишь? — он тыкал пальцем в экран телефона, подсовывая его Кириллу. — Тут всё написано. Чёрным по белому. Я могу подать в суд и потребовать, чтобы Дмитрий выкупил мою долю. Или тогда продаём квартиру вместе.
Кирилл кивал, но по лицу было заметно, что ему неловко участвовать в этом разговоре.
— А Марина что на это говорит? — спросила тётя Лидия.
— Марина говорит, что за последние девять лет мы вложили в эту квартиру пятьсот шестьдесят тысяч гривен, — ответила я. — Окна обошлись в семьдесят две тысячи. Трубы и вся сантехника — восемьдесят восемь. Кухня — сто шестьдесят четыре. Ламинат, обои и потолки — сто пятьдесят шесть. Плитка в ванной — восемьдесят. Артём, напомни, сколько вложил ты?
За столом повисла тишина. Он явно не ждал цифр. Обычно я говорила общо: мы здесь живём, мы всё оплачиваем, мы ремонтировали. А тут впервые разложила всё по пунктам.
— Это вообще не имеет отношения к делу, — произнёс он после паузы. — Ремонт вы делали для себя. А доля — это закон.
— Отлично, — сказала я. — Значит, и суд — тоже закон. Подавай.
Валентина Михайловна всплеснула руками:
— Господи, ну что вы творите! Вы же родные люди!
Я ничего не ответила. Родные люди. Шесть лет родной человек приезжал к нам и объяснял, что мы живём на его территории. По четыре-пять раз в год. На каждый праздник одно и то же. Новый год — разговор о доле. Восьмое марта — снова доля. День рождения матери — опять доля. Двадцать семь таких визитов за шесть лет. Я считала.
Обратно мы ехали почти молча. В моей сумке лежала та самая папка из шкафа. Я взяла её на дачу на всякий случай. Не понадобилась. Тогда я ещё не решилась.
В октябре Артём позвонил Дмитрию прямо перед его отъездом на вахту. Разговор я слышала, потому что Дмитрий включил громкую связь и в это время менял масло в гараже.
— Дим, послушай, я уже без шуток, — говорил Артём. — Мне нужны деньги. Я нашёл юриста, он сказал, что через суд можно обязать вас выкупить мою часть. Миллион двести восемьдесят тысяч гривен — нормальная цена. Рыночная.
— Артём, я сейчас собираюсь на вахту. Давай не в этот момент.
— А когда? У тебя всегда «не сейчас». Шесть лет одно и то же — «потом», «не сейчас», «разберёмся». Я жду, жду, а ваша Марина сидит в моей квартире и командует так, будто меня вообще нет.
Дмитрий молча отключил громкую связь. Дальше я уже не слышала, что он ему ответил. Но когда он вернулся в комнату, лицо у него было таким, словно он очень долго держал на руках что-то тяжёлое и наконец смог опустить.
— Он не отстанет, — сказал Дмитрий.
— Я знаю.
А ещё через неделю Артём отправил в семейный чат голосовое сообщение. Длилось оно четыре минуты. Я прослушала его два раза. Он рассказывал всей родне — и Валентине Михайловне, и тёте Лидии, и Кириллу, — что Марина «захватила» квартиру.
