По его словам, он, Артём, целых шесть лет пытался договориться мирно, а Марина якобы «не желает даже садиться за разговор». Он сообщил, что теперь вынужден идти к юристу. Добавил, что ему больно: родной брат предпочитает молчать, зато невестка в этой истории всем распоряжается.
Я снова и снова смотрела на это сообщение в чате. Там не было ни единого упоминания о трёх вариантах, которые я ему предлагала. Ни слова о том, что он не вложил в эту квартиру ни копейки. Ни намёка на «квартирантку» и «приживалку», которыми он меня называл. Только удобная версия: «я хотел по-доброму, а она отказалась».
Тётя Лидия прислала сердечко. Валентина Михайловна написала: «Дети, ну помиритесь уже». Кирилл не ответил ничего.
Я выключила экран и положила телефон на стол лицом вниз. Некоторое время просто сидела, глядя перед собой. Потом поднялась, вышла в коридор, открыла шкаф и проверила верхнюю полку. Папка лежала там, где и должна была лежать. Белая, самая обычная, без единой надписи. Вся моя защита — между зимними шапками и старой коробкой из-под обуви.
Вечером Дмитрий спросил:
— Может, уже пора им всё рассказать?
— Нет, — ответила я. — Пусть сначала сам принесёт свои бумаги. Пусть при всех выложит их на стол. А потом я достану свои.
Дмитрий долго смотрел на меня, будто пытался понять, не передумаю ли я.
— Ты точно уверена?
— Шесть лет, Дмитрий. Двадцать семь разговоров. Четырежды он при твоей матери называл меня «квартиранткой». Дважды — «приживалкой». Я всё запоминала. Так что да. Уверена.
Он только кивнул. Спорить не стал.
Артём приехал в апреле, на Пасху. В руках у него был кулич и серая пластиковая папка. На обложке — название юридической фирмы.
За праздничным столом собрались все: Валентина Михайловна, тётя Лидия, Кирилл с женой, двоюродная сестра Дмитрия Оксана, даже дядя Роман выбрался из Черкасс. Всего одиннадцать человек. Дмитрий сидел рядом со мной. С вахты он вернулся всего два дня назад.
Артём дождался, пока кулич нарежут и разложат по тарелкам. Потом аккуратно отодвинул свою тарелку в сторону.
— Мне нужно сказать важную вещь. И я хочу сказать её при всех.
Валентина Михайловна крепче сжала в пальцах салфетку.
— Я консультировался с юристом, — произнёс Артём и раскрыл папку. — Вот заявление о выделении доли в натуре. Если Дмитрий и Марина не готовы выкупить мою половину за три миллиона двести тысяч гривен, я подаю иск в суд. Квартиру оценят, проведут экспертизу, а дальше решение примет суд.
Он говорил так, словно зачитывал не просьбу, а окончательный приговор. Обе ладони лежали на столешнице ровно, распластанно. Голос был негромким, но неприятно твёрдым — таким, от которого внутри всё сжимается. Без сомнений, без сбоя, без трещины.
— Всё абсолютно законно, — он постучал пальцем по бумагам. — Мне прямо сказали: дело выигрышное. Сто процентов.
Оксана опустила взгляд в тарелку. Кирилл отвернулся к окну. Тётя Лидия смотрела на меня, будто ждала, что я сейчас взорвусь или начну оправдываться.
— Марина, — Артём повернулся ко мне. — Я не хочу скандала. Но ты живёшь на моей половине. Двадцать один год. Бесплатно. И я имею право наконец получить своё.
Двадцать один год. Бесплатно.
У меня перед глазами мгновенно всплыли цифры. Сто восемьдесят тысяч за окна. Двести двадцать — за трубы. Четыреста десять — за кухню. Триста девяносто — за ламинат. Двести — за плитку. Коммуналка за двадцать лет: примерно семь тысяч в месяц, сто шестьдесят восемь месяцев, миллион сто семьдесят шесть тысяч. Конечно, не каждую сумму я помнила до копейки, но общий порядок знала отлично. Потому что каждый раз, когда Артём произносил своё любимое «бесплатно», я мысленно складывала.
Два миллиона пятьсот семьдесят шесть тысяч.
Столько мы отдали за квартиру, в которой Артём за все эти годы ни разу не жил.
— Артём, — спокойно сказала я. — Ты всё сказал?
— Всё. Теперь жду ответа.
— Хорошо.
Я поднялась из-за стола и вышла в прихожую. Открыла тот самый шкаф у входа — с обувной полкой внизу и верхним отделением. Достала белую канцелярскую папку без надписей.
Когда я вернулась, на меня смотрели одиннадцать пар глаз. Артём уже слегка улыбался. Наверное, решил, что я несу деньги. Или встречное предложение. Или слёзы.
Я раскрыла папку и вынула стопку листов. Семь копий: по числу взрослых за столом и одна для меня.
Не говоря ни слова, я разложила их перед каждым. Перед Валентиной Михайловной. Перед тётей Лидией. Перед Кириллом. Перед Оксаной. Перед дядей Романом. Перед женой Кирилла. И, наконец, перед Артёмом.
Потом села обратно и положила руки на колени.
Артём взял лист. Пробежал глазами первые строки. Через несколько секунд его лоб прорезали складки. Он замер. Потом перечитал ещё раз и медленно поднял голову.
— Что это такое?
— Выписка из Государственного реестра прав на недвижимость, — ответила я. — Дата регистрации — март двадцать пятого. Одна вторая доли в праве собственности. Собственник — я. Марина Сергеевна Градова.
— В смысле — ты?
— Дмитрий подарил мне свою долю. Год назад. Договор дарения оформлен у нотариуса и зарегистрирован как положено. Всё законно.
Эти два слова — «всё законно» — я произнесла именно так, как он сам произносил их все последние шесть лет. С тем же нажимом. С той же короткой паузой перед главным словом.
Артём резко посмотрел на Дмитрия.
— Ты… подарил ей?
— Да, — спокойно ответил Дмитрий. — Это была моя доля. И распоряжаться ею было моё право.
