И — в рамках закона.
Валентина Михайловна не сразу взяла выписку. Сначала смотрела на неё так, будто перед ней лежал не документ, а что-то опасное. Потом всё-таки подняла лист. Пальцы у неё заметно дрожали. Она читала медленно, почти по слогам, ведя ногтем вдоль строк.
— Дмитрий… — голос у неё сорвался. — Ты что же, квартиру жене переписал?
— Не квартиру, — ровно ответил он. — Только свою долю. И да, подарил жене.
— А Артём? Как же Артём?
— У Артёма как была его половина, так и осталась. Его никто не лишал собственности.
Артём с такой силой ударил ладонью по столешнице, что бокалы подпрыгнули и тонко зазвенели.
— Вы всё это провернули нарочно! Тайком от меня! Чтобы я не смог…
— Чтобы ты не смог продать всю квартиру без нас, — спокойно договорила я. — Да, именно для этого.
— Это низость!
— Нет, Артём. Низость — это шесть лет приезжать сюда и при всей родне называть меня «приживалкой» в квартире, куда я вложила два с половиной миллиона: ремонт, платежи, бесконечные расходы. А ты за эти годы не дал ни копейки.
За столом стало так тихо, что слышно было, как Оксана складывает салфетку: сначала вдвое, потом ещё раз. Дядя Роман неловко прокашлялся и сделал глоток воды. Тётя Лидия снова уткнулась в выписку и перечитывала её, беззвучно шевеля губами.
Артём поднялся. Серая папка с заявлением осталась лежать на столе. Та самая, которую он принёс как оружие. Теперь это была просто папка с бумагами, утратившими силу. Его юрист не удосужился проверить актуальные сведения в реестре. Не запросил свежую выписку. Не принял в расчёт простую вещь: собственник имеет право распорядиться своей долей.
Уже у двери Артём обернулся.
— Я так это не оставлю. Буду оспаривать договор дарения. Докажу, что сделка фиктивная.
— Доказывай, — сказал Дмитрий без раздражения. — Мы с Мариной двадцать шесть лет в браке. Муж подарил долю жене. Что здесь фиктивного?
Дверь хлопнула так, что в прихожей дрогнуло зеркало. Спустя минуту снизу послышался тяжёлый удар подъездной двери.
Я осталась сидеть за столом и смотрела туда, где только что стоял Артём. Стул был отодвинут, на клеёнке темнел круглый след от его стакана. И вдруг я поняла: руки у меня не трясутся. Совсем. Впервые за шесть лет после его ухода внутри не было ни дрожи, ни зажатого комка. Обычно после таких встреч меня ещё долго колотило, а потом я без сил проваливалась в сон на диване. Сейчас же внутри стояла тишина. Гулкая, непривычная, как в пустой комнате, из которой наконец вынесли весь хлам.
Валентина Михайловна всхлипнула.
— Марина… — произнесла она с обидой. — Почему вы мне ничего не сказали?
— Потому что вы бы рассказали Артёму.
Она уже открыла рот, чтобы возразить, но слов не нашла. И промолчала. Потому что понимала: я не ошибалась. Рассказала бы. А Артём обязательно придумал бы, как помешать.
Дмитрий молча положил ладонь мне на плечо. Кирилл разлил чай — себе, мне, Оксане. Тётя Лидия аккуратно сложила выписку вчетверо и положила возле своей тарелки, будто не знала, куда деть этот лист.
И тут Оксана неожиданно сказала:
— А Марина ведь права. Он шесть лет вас изводил. Надо было ждать, пока он через суд начнёт вас выдавливать?
Валентина Михайловна посмотрела сначала на Оксану, потом на меня, потом снова опустила глаза к документу.
Вечер закончился без скандала. Но и без примирения. Разошлись тихо, сдержанно, холодно. Валентина Михайловна уехала вместе с тётей Лидией и даже толком не попрощалась — только кивнула в прихожей. Серая папка Артёма осталась на столе. Я потом убрала её в шкаф, рядом со своей белой.
С тех пор прошло три недели.
Артём не звонит. Ни мне, ни Дмитрию. Зато Валентина Михайловна набирает сына почти через день, и разговор каждый раз один и тот же: «Вы всё сделали у меня за спиной», «вы меня обманули», «Артём плачет, говорит, что его обобрали». Дмитрий отвечает спокойно, почти дословно: «Мам, это было моё решение. Доля принадлежала мне, и я имел право ею распорядиться».
Она не принимает этого. Уверена, что это я его уговорила.
Родственники тоже разошлись по разные стороны. Оксана с Кириллом поддержали нас. Тётя Лидия только качает головой: мол, можно было хотя бы заранее сказать, а не выкладывать всё при гостях. Дядя Роман выразился по-своему: «С юридической стороны всё чисто. А вот по-родственному — спорно».
Про Артёма передали, что он всё-таки сходил к другому юристу. Тот изучил документы и объяснил: оспорить дарение между супругами почти нереально, если оба вменяемы, всё подписано добровольно и зарегистрировано как положено. Артём, говорят, выслушал и снова хлопнул дверью. Уже второй за месяц.
Его половина никуда не исчезла. Она как была его собственностью, так и осталась. Никто ничего у него не забрал. Просто теперь он не может продать всю квартиру без моего согласия. И заставить меня выкупать его долю тоже не может. Теоретически он вправе выставить свою половину на продажу. Но кто купит долю в двухкомнатной квартире, где живёт семья?
Я возвращаюсь с работы, ставлю чайник, завариваю чай и сажусь у окна. В квартире спокойно. Никто не звонит в дверь с оценщиком. Никто не раскладывает между хлебом и салатом бумаги с угрозами. Никто не объясняет мне, где моё место. Я ждала этой тишины шесть лет.
Дмитрий говорит, что я поступила правильно.
А свекровь считает иначе. По её словам, я разрушила семью. Оформила всё тайком, не по-родственному. Ведь Артём, мол, не чужой человек, а брат.
Теперь деверь рассказывает всем, что его обманули.
Только я всё чаще думаю: а кто кого обманывал все эти годы?
