Марина с почти отчаянным усердием водила жесткой щеткой по ладоням, подставив их под холодноватую воду, пока кожа не стала пунцовой и болезненно натянутой. Ей упорно чудилось, будто густой, липкий запах камфорного спирта, свежих повязок, лекарств и медленно угасающей жизни въелся не только в пальцы. Он будто поселился внутри нее, пропитал волосы, одежду, дыхание. В зеркале над умывальником на нее смотрела чужая, измученная женщина: впалые глаза, острые скулы, землистый оттенок лица.
Из-за неплотно прикрытой двери ванной до Марининых ушей донесся тихий, но слишком оживленный разговор. Она перекрыла воду и застыла, невольно прислушиваясь. На кухне Сергей и его сестра Оксана сидели за чаем.
— Сереж, ну сам рассуди, что нам делать с этим домом в Карпатах? — вполголоса, но очень деловито говорила Оксана, позвякивая ложечкой о чашку. — Места там, конечно, красивые, никто не спорит. Но возни с продажей будет выше крыши. Лучше сразу отдать риелтору, пусть выставляет. А отцовскую трехкомнатную квартиру пока сдавать не надо. Сначала бы привести ее в порядок: обои обновить, запах этот вывести, немного освежить — и уже потом продавать целиком. Деньги поделим поровну.
— Понимаю, Оксан, — ответил Сергей ровно, почти буднично. — Только с квартирой тянуть нельзя. У меня машина уже на последнем дыхании, ремонт обойдется как новая половина авто. Вот как раз после продажи и заменю.
Марина медленно сомкнула веки. Внутри разом стало пусто и холодно, будто кто-то распахнул дверь на мороз. За тонкой стеной, в соседней комнате, тяжело и хрипло дышал их отец, Виктор Сергеевич. Человек, чьи комнаты, стены и квадратные метры они уже так спокойно делили, все еще был жив.
Полтора года назад все только начиналось. Когда Виктору Сергеевичу сообщили страшный диагноз и стало ясно, что без постоянного ухода и наблюдения он уже не справится, родственники устроили семейное «совещание». И Сергей, и Оксана тогда почти одинаковыми словами объяснили, что у них работа, нервы, свои обязанности, а профессиональная сиделка — удовольствие непосильное и слишком затратное.
Единственной, кто не стал прикрываться занятостью и искать удобные причины для отказа, оказалась Марина. Она не забыла, как десять лет назад, сразу после их свадьбы с Сергеем, бывшая жена свекра — мать Сергея и Оксаны — фактически объявила молодой невестке войну. Придирки, колкости, унизительные замечания сыпались каждый день. И только Виктор Сергеевич однажды резко ударил ладонью по столу и произнес так, что спорить никто не решился: «В моем доме эту девочку обижать не позволю. Она теперь часть нашей семьи». С тех пор именно он оставался для Марины человеком, от которого она всегда чувствовала настоящее, не показное тепло.
Она ушла с работы. Ее прежняя жизнь растворилась в череде больничных коридоров, записей к врачам, расписаний лекарств, ночных тревог и бесконечных звонков. Днем Марина сама выполняла обязанности сиделки: меняла белье, следила за препаратами, кормила, мыла, уговаривала, терпела приступы боли и отчаяния. По вечерам она еще и организовывала приход помощницы, чтобы хоть на несколько часов не провалиться от усталости прямо на полу.
Именно тогда брак с Сергеем впервые дал глубокую трещину. Он отстранился так быстро и легко, что Марина поначалу даже не поверила.
— Марин, я туда заходить не могу, — говорил он, морщась у порога отцовской квартиры, будто перед ним была не дверь в комнату больного человека, а что-то омерзительное. — У меня от этого больничного запаха давление подскакивает. Меня реально выворачивает. Ты же должна понимать.
Постепенно он вообще перестал спрашивать, как она держится. Они почти перестали пересекаться дома. Сергей перебрался спать в гостиную, объяснив это тем, что Марина «постоянно вскакивает среди ночи из-за звонков помощницы» и не дает ему нормально выспаться перед рабочим днем. Особенно ясно его равнодушие проявлялось в те вечера, когда она возвращалась домой едва живая от усталости.
