— Открой, — произнесла Марина негромко, но так твердо, что спорить не хотелось.
Сергей, будто подчиняясь чужой воле, потянул папку к себе и раскрыл. Внутри лежали документы, разложенные с почти пугающей аккуратностью: медицинские заключения, выписки из больницы, результаты обследований. А сверху — самое важное. Две справки от независимых психиатров, выданные именно в день подписания завещания. В них черным по белому было указано: Виктор Сергеевич находился в ясном сознании, полностью понимал значение своих действий и мог принимать самостоятельные решения.
— Ничего у тебя не получится оспорить, Сергей, — ровно сказала Марина. — Твой отец был в здравом уме. Он прекрасно осознавал, что подписывает. И, видимо, очень хорошо понимал, кто чего заслуживает.
Сергей впился глазами в бумаги. Марина молча наблюдала, как на его лице растерянность сначала превращается в испуг, а потом — в напряженную, почти болезненную работу мысли. Он тяжело выдохнул, захлопнул папку и на несколько секунд застыл.
А затем произошло странное. Будто кто-то дернул невидимый рычаг. Его лицо смягчилось, складки у рта исчезли, плечи перестали быть каменными. Сергей поднялся, подошел к плите, поставил чайник и достал из шкафчика Маринину любимую чашку.
— Мариш… — голос его вдруг стал мягким, теплым, почти ласковым. Тем самым голосом, которого она не слышала уже много лет. Он вернулся к столу, сел напротив и осторожно накрыл ее ладонь своей. — Ну зачем мы с тобой так? Мы же не чужие люди.
Марина чуть приподняла брови, но руку сразу не отняла.
— Ты за этот год совсем себя извела, — продолжал он, глядя на нее с заботливым выражением. — Исхудала, осунулась… Я ведь видел, как тебе тяжело. Просто не хотел мешать, не лез, думал, тебе так будет спокойнее. Но теперь все позади. Теперь мы наконец сможем нормально жить.
Он смотрел ей прямо в глаза с трогательной преданностью, которую слишком старательно изображал.
— Мы же семья, Мариш. У нас с тобой все общее. Отец, царство ему небесное, правильно сделал — оставил имущество в надежных руках. Давай продадим этот дом в Карпатах, а? Купим хорошую машину, съездим к морю, в Одессу, ты хоть отдохнешь по-человечески. А трехкомнатная квартира Ильи… ну сама подумай, зачем мальчишке в пятнадцать лет отдельная квартира? Только бардак там устроит. Мы ее будем сдавать. Деньги пустим на ремонт нашей квартиры, а то живем уже непонятно как. Ну что скажешь?
Марина смотрела на его ласковую улыбку, слушала этот сладкий, почти воркующий тон — и чувствовала, как внутри поднимается глухая дурнота.
В этот миг последние остатки самообмана рассыпались. Перед ней сидел не муж. Не опора. Даже не человек, с которым ее связывала семья. Перед ней был тот, кто мгновенно почуял выгоду и решил прицепиться к новому источнику благополучия. Когда она неделями не спала, ухаживая за его отцом, он не жалел ее. Когда Виктор Сергеевич угасал, Сергей находил тысячи причин не заходить в комнату к родному человеку. Но едва в руках Марины оказалось имущество, он тут же натянул на себя маску заботливого, любящего супруга.
Она медленно вытащила свою ладонь из-под его руки. Без истерики. Без крика. Без звона разбитой посуды.
— Мне надо подумать, Сергей, — сказала она спокойно. — Все слишком внезапно.
Он сразу засиял, решив, что услышал почти согласие, которому требуется лишь небольшая пауза для приличия.
— Конечно, родная! Конечно. Отдохни, не торопись.
На следующий день Марина не ушла. Она понимала: сейчас она слишком истощена — и телом, и нервами, — чтобы принимать окончательное решение на горячую голову. Ей требовалось время. Так начались шесть долгих месяцев ее добровольного, холодного и внимательного наблюдения.
Все эти полгода Сергей старательно изображал лучшего мужа на свете. Впервые за пять лет приносил цветы. По выходным готовил завтраки. Начал спрашивать, как дела у сына. Он улыбался, шутил, говорил нежные слова и всячески демонстрировал заботу, но с каждым днем Марина все яснее различала за этой показной лаской один и тот же нетерпеливый расчет.
