— Только не потому, что мне стало вас жаль, — продолжила Анастасия тем же спокойным голосом. — Я просто оставляю вам последний шанс всё исправить, пока последствия ещё можно остановить. У вас есть три рабочих дня. Если до пятницы документы не будут отменены, а я не получу официальное подтверждение из Государственного реестра вещных прав, заявления уйдут туда, куда должны. На этом всё.
— Да-да, разумеется, — быстро закивала свекровь, будто боялась, что Анастасия передумает. — Завтра с самого утра займусь этим.
— И ещё, — Анастасия повернулась к мужу. — Артём, теперь решение должен принять ты. Не твоя мама вместо тебя. Ты сам. Можешь остаться здесь и начать жить как взрослый человек. А можешь вернуться к ней, чтобы она и дальше решала за тебя до конца жизни. Но если ты остаёшься, то твоя мать больше не приходит сюда без приглашения. У неё не будет ключей. Она не будет распоряжаться на моей кухне, учить меня, как готовить суп, и выбирать, какие шторы мне вешать. Это мой дом. Дом моей бабушки. И правила здесь устанавливаю я.
В кухне стало так тихо, что из коридора отчётливо доносилось мерное тиканье настенных часов. Артём смотрел то на мать, то на жену, и в его лице читалась тяжёлая растерянность человека, который слишком долго привык жить чужой волей и не знал, как звучит его собственная.
Татьяна Сергеевна уже раскрыла рот, явно собираясь подсказать сыну нужные слова, но Анастасия не дала ей вмешаться.
— Не отвечайте за него, Татьяна Сергеевна. Ему тридцать четыре. Самое время научиться думать самостоятельно.
Свекровь сжала губы. Впервые за всё время эта властная, привыкшая командовать женщина не нашла, чем ударить в ответ.
Артём молчал долго. Потом медленно поднялся, подошёл к окну и уставился на темнеющую улицу. За стеклом зажигались фонари, по двору проходили редкие прохожие, а он стоял неподвижно, словно впервые оказался перед выбором, который нельзя было переложить на мать.
Когда он наконец обернулся, взгляд у него был уже другим. Не раскаявшимся — до настоящего раскаяния ему ещё предстояло дорасти. Но в нём появился страх потерять единственное по-настоящему тёплое и живое, что у него было: Анастасию и этот дом, где ему когда-то позволили быть любимым.
— Мам, — негромко сказал Артём, — Анастасия права. Мы не имели права так поступать. Это был обман. Верни всё обратно. Я прошу тебя.
Татьяна Сергеевна побледнела так резко, будто услышала не просьбу, а приговор. Она смотрела на сына с потрясением, не веря, что он действительно произнёс эти слова. За тридцать четыре года её мальчик впервые сказал ей «нет».
— Артёмчик… — начала она дрогнувшим голосом.
— Мам, пожалуйста. Поезжай домой. Завтра будем разбираться с документами.
Свекровь поднялась со стула. Пальцы у неё чуть заметно дрожали, когда она застёгивала кардиган. Она прошла мимо Анастасии, не удостоив её взглядом, и остановилась уже в прихожей.
— Ты ещё пожалеешь, Артём, — произнесла она тихо, но с тяжёлым нажимом. — Эта женщина сделает из тебя другого человека.
— Возможно, — неожиданно ответил он. — И, может быть, это как раз не самое плохое.
Дверь за Татьяной Сергеевной закрылась.
Анастасия осталась стоять посреди кухни — своей кухни, бабушкиной кухни — и только теперь почувствовала, как напряжение, державшее её весь этот безумный день, медленно отпускает плечи, руки, спину. Будто невидимый обруч, сжимавший грудь, наконец разомкнулся.
Артём сделал шаг к ней, но остановился, не решившись дотронуться. Он понимал: доверие не просто треснуло, оно было почти разрушено. И восстановить его будет куда труднее, чем произнести несколько виноватых слов.
— Настя… прости меня, — сказал он глухо. — Я был идиотом. Я позволил ей мной управлять.
— Позволял, — поправила она, не повышая голоса. — В прошедшем времени. Потому что если подобное повторится, Артём, если я ещё раз увижу чужие подписи в своих документах или обнаружу твою мать с ключами на моей кухне в семь утра, я подам на развод. И тогда трёх дней на исправление уже не будет.
Он молча кивнул.
Анастасия взяла чайник, налила себе чаю и села за стол — на своё обычное место у окна. Отсюда был виден старый тополь во дворе. Тот самый, на который она смотрела ещё девочкой, когда приезжала к бабушке на каникулы. Дерево стояло крепко и прямо, не ломаясь под ветром, не склоняясь перед непогодой.
Она сделала глоток и ощутила, как внутри разливается тепло. Но грел её не чай. Её согревало ясное, почти непривычное понимание: она смогла. Отстояла свой дом. Сохранила наследство. Защитила себя.
Впереди их ждали непростые разговоры, поход к нотариусу, оформление отмены, возможно, семейный консультант для них с Артёмом. Всё это ещё предстояло пройти. Но главное уже случилось: Анастасия провела границу, за которую больше не позволила бы переступить никому.
Бабушка Валентина Михайловна, наверное, улыбнулась бы, увидев внучку в этот вечер. Её Настя выросла. Родная крыша осталась на своём месте. И никакие чужие подписи уже не могли этого изменить.
