«Никогда и ни за что я не оставлю своего ребёнка на женщину, для которой Биг-Бен оказывается важнее его первого шага».
— Давай сразу расставим всё по местам, — Дмитрий медленно выдохнул, и в его голосе впервые за вечер появилась сталь. — Поездку в Англию мы обсудим только после того, как малыш родится, окрепнет и начнёт нормально развиваться. Марина будет рожать тогда, когда решит врач. Не раньше. И больше к этому вопросу мы не возвращаемся.
— Вот как? Уже не возвращаемся? — Наталья Сергеевна резко поднялась с дивана, будто её подбросило. — Ну хорошо. Очень интересно будет посмотреть, как вы заговорите, когда я по выходным не стану приезжать и сидеть с вашим драгоценным ребёнком. Посмотрим, как вы без меня выкрутитесь. Ты думаешь, Дмитрий, это так просто? Я тебя родила, ночами не спала, всю молодость на тебя положила, а теперь ты мне тут правила диктуешь?
— Мама, пожалуйста, не надо давить на нас этим, — устало произнёс Дмитрий. — Мы сейчас не торгуемся.
— Я тоже не торгуюсь, — холодно отрезала Наталья Сергеевна.
Она схватила сумку и направилась в прихожую. Уже у самой двери остановилась, обернулась и задержала взгляд на животе Марины. Смотрела долго, пристально, почти не моргая. От этого взгляда Марине стало так неуютно, что ей захотелось прикрыться руками, будто можно было защитить ребёнка даже от чужой злости.
— Я просто называю вещи своими именами, — сказала свекровь. — Не хотите сделать мне подарок на день рождения — ваше дело. Но тогда и от меня не ждите, что я стану откладывать свои желания ради ваших забот.
Дверь за ней захлопнулась громко и резко.
Марина ещё несколько секунд стояла неподвижно, а потом будто сломалась. Слёзы хлынули сами собой. Дмитрий сразу подошёл, обнял её, прижал к груди, пытаясь укрыть от всего, что только что произошло.
— Она не со зла… — тихо сказал он, касаясь губами её волос. — Просто она не умеет по-настоящему радоваться за других. Ей страшно, что с появлением малыша всё внимание уйдёт к нему, а она останется в стороне.
— Она сказала, что внук — не подарок, — сквозь рыдания выговорила Марина. — Что Англия ей нужна, а ребёнок… как будто он просто помеха.
— Я слышал, — глухо ответил Дмитрий. — И я это не забуду.
Они просидели так долго, наверное, минут тридцать, а может, и больше. Дмитрий молчал и думал о том, что мать, по сути, всегда была такой. С самого его детства.
Ей постоянно было некогда отвезти его в кружок — у неё находились собственные планы. Она не успевала порадоваться его хорошим оценкам — ведь на работе случались неприятности. Когда он болел и хотел, чтобы она просто посидела рядом, у неё обязательно появлялись подруги, которым требовалось срочно обсудить «куда более важные дела».
Она, конечно, любила его. По-своему. Но в этой любви всё время чувствовалось условие, будто за каждый тёплый жест потом выставят счёт. И теперь тот же самый холодный узор начинал проступать рядом с его ещё не рождённым сыном.
Марина думала совсем о другом. Она ясно понимала только одно: она не позволит Наталье Сергеевне ранить этого ребёнка. Ни словом, ни взглядом, ни своим вечным требованием быть центром чужой жизни.
Поздней ночью, когда они уже лежали в темноте, Марина осторожно положила ладонь на живот и почти беззвучно прошептала:
— Малыш, ты для нас с папой самый главный подарок. Самый дорогой. И больше ничего не имеет значения.
Дмитрий услышал её слова, крепче обнял жену и промолчал. Добавлять было нечего.
После того вечера Наталья Сергеевна исчезла почти на две недели. Не писала, не звонила, будто решила выдержать паузу. А потом вдруг набрала сына таким тоном, словно между ними вообще ничего не случилось.
— Димочка, ну что там с моим подарком? Деньги нашёл?
— Нет, мама, — растерянно ответил Дмитрий. — Не нашёл. Я думал, ты всё-таки поняла, о чём мы тогда говорили…
— Всё мне с вами ясно! — зло выпалила она. — Раз вы мой день рождения ни во что не ставите, значит, и я не обязана ценить рождение вашего ребёнка.
И сразу сбросила вызов.
Больше Наталья Сергеевна не звонила. Даже когда узнала, что внук появился на свет, она не смягчилась.
Дмитрий всё ждал хотя бы короткого сообщения. Пусть сухого. Пусть из двух слов. Но мать молчала.
Она была убеждена, что сын должен сам прийти к ней с извинениями. А раз не пришёл, значит, и ей, как она считала, незачем было перед ним «плясать».
