Марина обожала свою дачу. Двенадцать соток в садовом товариществе «Вишенка», оставшиеся ей от родителей, были для неё вовсе не огородом под картошку, а маленьким личным заповедником, куда она приезжала выдохнуть и прийти в себя.
По весне здесь распускались пионы, которые когда-то собственноручно посадила её мама. По деревянной беседке тянулся клематис, цепляясь за опоры нежными плетями. А в самом дальнем углу участка, под раскидистой тенью двух старых яблонь, стоял удобный шезлонг. В нём Марина любила устраиваться с журналом и читать под ровное жужжание шмелей — обычных, мирных, совершенно безобидных.
Эта тишина казалась нерушимой ровно до того вечера, когда в пятницу Дмитрий загнал машину во двор и, почти не глядя на жену, принялся вытаскивать из багажника какие-то подозрительные ящики.
— Дим, это ещё что такое? — Марина отложила в сторону секатор, которым только что обрезала подсохшие ветки роз. — Что ты привёз? Мы же, кажется, никакую стройку не затевали.
Дмитрий, крупный мужчина с намечающейся лысиной и вечным выражением виноватой растерянности на лице, только кашлянул и поставил на траву свежесколоченный деревянный ящик.
— Марин, это не наше. Это отцовское.
— Отцовское? — она сразу насторожилась.
Сергей Николаевич, её свёкор, никогда не был с ней в открытом конфликте, но и особой душевности между ними не водилось. После смерти свекрови эта прохладная дистанция стала ещё заметнее. Он был человеком громким, деятельным, уверенным в себе до упрямства и искренне считал, что правильное мнение по любому поводу может быть только одно — его собственное.
Праздное сидение без дела он презирал. А дачу, по его убеждению, заводили не для цветов и книжек, а затем, чтобы «вести хозяйство».
— И что именно принадлежит твоему папе? — медленно спросила Марина. — И по какой причине всё это оказалось у нас во дворе?
Дмитрий не успел ответить. Он уже шагал к калитке, потому что за ней как раз притормозил старенький фургон Сергея Николаевича.
Дверца хлопнула, и из машины, кряхтя, выбрался сам хозяин груза — невысокий, крепко сбитый, с седой щетиной на скулах и цепким, живым взглядом. Несмотря на тёплый июньский вечер, он был в вылинявшей ватной куртке и тяжёлых сапогах, будто собрался не на дачу, а в поле после дождя.
— Здорово, невестка! — громыхнул он на весь двор. — Ну и хорошо у вас тут! Красота, чистый рай!
— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — осторожно произнесла Марина, не сводя глаз с ящиков. — Что-то случилось? Вы к нам надолго?
— Да я не погостить, я с инвентарём! — бодро сообщил свёкор и распахнул багажник. Оттуда тут же потянуло смесью старого пота, бензина и какого-то сладковатого травяного запаха. — Надо делом заниматься, а не бока на диване пролёживать. Пасеку заведу!
Марина несколько раз моргнула. Ей на мгновение показалось, что она неправильно расслышала.
— Кого вы собираетесь заводить?
— Пчёл, кого же ещё! — Сергей Николаевич с усилием вытащил из машины странное дымящееся приспособление, похожее на жестяную банку с мехами. — Вот дымарь. Видал, Димка? Настоящая вещь! А это рамки. А здесь вощина.
— Пап, может, сначала в дом зайдём? — попытался вклиниться Дмитрий, но отец уже не обращал на него внимания.
— Ты чего так смотришь, Марина? Мёд сейчас знаешь сколько стоит? А свой, настоящий, без всякой химии, — это же золото. Поставлю ульев пять, к осени килограммов по тридцать с каждого возьмём. Часть продадим, часть себе оставим. Внукам зимой витамины будут.
Марина ощутила, как внутри поднимается ледяная волна. Её тихий участок, её любимый уголок покоя, прямо на глазах превращали в какое-то производство.
— Сергей Николаевич, — начала она как можно ровнее, сдерживая раздражение. — Вы не подумали, что пчёлы — это всё-таки опасно? Соседи ведь совсем рядом. Мы сами здесь постоянно бываем. И у Алины, моей дочери, аллергия на укусы.
— Аллергия? — свёкор только отмахнулся. — Мёд любую хворь лечит, а не аллергию вызывает. Привыкнет девчонка. С соседями тоже разберёмся, поговорим. Пчёлы у меня спокойные, карпатка. Золотая порода! Бояться их нечего.
