Утром меня разбудил вовсе не привычный мягкий сигнал электронного будильника, стоявшего на прикроватной тумбе. Вместо него за дверью моей комнаты раздавались яростное сопение, раздражённые выкрики и такой грохот, будто в коридоре одновременно падали шкаф, чемодан и чья-то последняя надежда.
Я повернула голову к настенным часам. Красные цифры показывали семь сорок. До срока, который я накануне обозначила предельно ясно, оставалось ровно двадцать минут.
Не торопясь, я поднялась с постели, накинула на плечи тёплый халат, приготовила себе в кофемашине чашку крепкого ароматного кофе и только после этого вышла в коридор. Хотелось, признаюсь, увидеть финальную сцену этой дешёвой семейной постановки собственными глазами.
В прихожей творилось нечто среднее между стихийной эвакуацией и распродажей на вокзале. По полу валялись пакеты, обувь, косметички, свёрнутые кофты, чужие зарядки, какие-то коробки и вещи, которые ещё вчера нагло числились «общими», хотя до появления этой родни в моей квартире спокойно лежали на своих местах.
Тамара Васильевна, пунцовая от злости и мокрая от усердия, с ожесточением пыталась втиснуть ногой в свой огромный клетчатый баул новый комплект моих дорогих махровых полотенец из египетского хлопка. Вид у неё был такой, будто она не чужое имущество крадёт, а спасает фамильные драгоценности из горящего дворца.
— Тамара Васильевна, дорогая, — произнесла я самым мягким голосом, сделав маленький глоток горячего кофе. — Эти полотенца к вашему воображаемому семейному хозяйству не имеют никакого отношения. Поэтому сейчас вы спокойно достаёте их из сумки и возвращаете на место.
Она метнула в мою сторону злой взгляд своих мелких беспокойных глаз, что-то прошипела себе под нос про избалованных киевских фиф, которые готовы удавиться за любую тряпку, и с явным отвращением бросила пушистый комплект на кожаный пуфик у входа.
Алина тем временем стояла возле огромного розового чемодана и с остервенением дёргала заевшую молнию. По её опухшему от слёз лицу расползались остатки вчерашнего боевого макияжа, щедро смешанные с моим дорогим увлажняющим кремом. Судя по слою на щеках, крем она использовала не как косметику, а как строительную штукатурку.
— Из-за вашего чудовищного эгоизма у меня теперь настоящий нервный срыв! — громко протянула она, шмыгая красным носом. — Я сегодня должна была идти на важнейшее собеседование, а теперь в таком состоянии вообще не смогу появиться перед людьми! Креативные директора не начинают утро с подобного стресса!
— Не переживай, Алина, — с сочувственной улыбкой сказала я. — Зато грузчики в магазине у Ашота в вашем посёлке просыпаются очень рано и всегда в прекрасном рабочем тонусе. Если поспешишь, как раз успеешь к утренней разгрузке свежего товара. Там такая энергетика, что любой креативный директор позавидует.
Моя несостоявшаяся гламурная золовка издала странный звук, похожий одновременно на всхлип и икоту, потом изо всех сил рванула ручку чемодана. Раздался сухой треск — и пластиковая выдвижная ручка осталась у неё в руках отдельно от чемодана.
Под конец в коридор вышел Андрей. Он мрачно натянул демисезонную куртку и попытался придать лицу выражение глубоко оскорблённого мужчины, которого вероломно лишили счастья, семьи и, видимо, бесплатного проживания. Но трагическая поза не складывалась. Особенно с учётом огромной полосатой базарной сумки, которую ему силой всучила разъярённая мать.
— Екатерина, ты своими руками разрушила нашу семью! — торжественно заявил он, будто выступал не в моей прихожей, а на сцене драматического театра. — Ты променяла настоящую любовь на свои квадратные метры и деньги! Но ты ещё пожалеешь. Очень горько пожалеешь. Когда-нибудь ты приползёшь ко мне на коленях и будешь просить прощения, только тогда уже будет поздно!
Я спокойно прислонилась плечом к дверному косяку и улыбнулась ему почти ласково.
— Андрей, послушай внимательно. В этой жизни я могу приползти со слезами разве что в районную налоговую, если вдруг не успею вовремя подать документы на имущественный вычет. А теперь положите дубликаты ключей от моей квартиры на стеклянную тумбу у зеркала. И, пожалуйста, когда будете выходить, захлопните дверь посильнее. Нижний магнитный замок иногда срабатывает туговато.
Несколько секунд они молча смотрели на меня так, будто я окончательно нарушила все законы их личной вселенной. Потом Тамара Васильевна первой схватила свой клетчатый баул, Алина подхватила искалеченный розовый чемодан, Андрей взял сумку покрепче, и вся эта шумная процессия начала вываливаться на лестничную площадку.
Они толкались локтями, ругались между собой, цеплялись пакетами за дверной проём и волокли по кафелю сломанный чемодан с таким звуком, словно по подъезду тащили металлическую тележку без колёс. Со стороны это напоминало бродячий провинциальный цирк, у которого за долги отобрали весь реквизит, а артистам велели срочно освобождать арену.
На стеклянной тумбе наконец-то звякнула связка ключей.
Я дождалась, пока последний пакет исчезнет за порогом. Из подъезда ещё доносились возмущённые голоса, обрывки претензий и обиженное бормотание. Потом тяжёлая бронированная дверь с глухим щелчком захлопнулась, окончательно отрезав меня от их бесконечных жалоб, требований и семейных спектаклей.
В квартире стало тихо.
Не просто тихо — свободно.
Я медленно прошла к большому панорамному окну и посмотрела на просыпающийся Киев, залитый мягким утренним солнцем. Город постепенно оживал: где-то внизу выезжали машины, в соседнем доме загорались окна, дворники лениво убирали дорожки, а небо над крышами светлело с каждой минутой.
Я сделала ещё один глоток крепкого кофе и неожиданно для себя улыбнулась.
Всё-таки в наше беспокойное время женщине очень полезно знать не только, где лежат её документы и кому на самом деле принадлежит квартира, но и основы обычной юриспруденции вместе с элементарной школьной математикой. Эти знания в реальной жизни оказываются куда надёжнее, чем слепая вера в чью-то громкую любовь, мужскую ответственность и обещания быть опорой до конца дней.
