— Или продать, — добавил Дмитрий. — Сейчас рынок ещё держится, потом может быть поздно.
— Продать? — я даже не сразу нашла, что ответить. — С какой стати? Это моя квартира. Мы с мужем купили её, когда Ольге был всего год. Мужа давно нет, и владелица теперь я. Единственная.
— Мам! — Ольга вскинула руки, будто я сказала что-то невероятное. — Ну какая ещё «моя»? Я же не для себя одной, я для всех нас стараюсь!
— Для каких «нас»?
— Для семьи! Ты, я, Дмитрий. Потом дети появятся. Ты что, уже и внуков не хочешь?
Я поднялась со стула. Не потому, что хотела произвести впечатление, — просто поясница затекла от долгого сидения.
Подошла к окну. На подоконнике теснились пластиковые стаканчики с рассадой: перец, баклажаны, два сорта помидоров. Каждый год одно и то же: выращиваю дома, а в мае везу на дачу. Там три грядки, маленький парник и старая яблоня. Яблоки у неё кислые, зато компот выходит замечательный. Дачу я любила. Купила её спустя несколько лет после смерти мужа: в квартире одной было слишком тихо, а на земле всегда находилась работа для рук и головы. Но я покупала именно дачу. Летнее место. Выходные, воздух, огород. А потом — назад, в город, к школе, к нормальному отоплению, к привычной жизни.
— Ольга, — сказала я, не поворачиваясь. — Ты предлагаешь мне переехать туда насовсем. Ты вообще представляешь, что это значит?
— Мам, люди прекрасно живут за городом. Свежий воздух, природа, экология.
— Я работаю учителем. Встаю в шесть утра. От дачи до школы двадцать два километра. Автобус ходит три раза в день: в семь утра, в час дня и в шесть вечера. Утром я ещё успею. А после шестого урока мне что делать? Сидеть до вечера на остановке? А классное руководство? А родительские собрания?
— Можно ездить на машине, — вмешался Дмитрий. — Права ведь у вас есть.
— Есть. Получила давно, ещё когда Ольга в коляске лежала. Только мне сейчас шестьдесят два. Реакция уже не прежняя. Зимой гололёд. За руль я не сяду.
Ольга сжала губы. С детства у неё эта привычка: как только доводы заканчиваются, начинается обида.
— Ты просто не хочешь ничего менять, — сказала она. — Всю жизнь одно и то же: «я сама», «не вмешивайтесь», «мне виднее». А я нормальный выход предлагаю. Для тебя одной эта квартира слишком большая. А мы пятый год ютимся на съёме впятером. Ты хоть представляешь, сколько денег туда ушло?
— Представляю. Ты мне об этом каждый год напоминаешь.
— И что? Тебе жалко?
Я снова налила себе чаю. Руки оставались спокойными, хотя внутри уже начинало тонко звенеть, как стекло перед трещиной. Ольга умела давить. Это в ней было от отца: он тоже считал, что если кто-то обиделся, значит, он всё сказал правильно.
— Не жалко, — ответила я. — Я тебе помогала. Учёбу оплатили. На первый взнос за машину дала. Два года назад ещё восемьдесят тысяч гривен передала. Ты вернула?
Ольга покраснела.
— Верну! Я помню!
— Я сейчас не требую возврата. Я говорю не о деньгах и не о жадности. Дело в другом.
— В чём же?
— Ты меня не спросила.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как остывает чайник. Дмитрий перевернул телефон экраном вниз, и я это заметила. Он понял. А вот Ольга — нет. До неё ещё не дошло. Она сидела в собственной правоте, как в плотной скорлупе, и не слышала ничего снаружи.
— Ты явилась ко мне с уже готовым решением, — продолжила я. — У вас всё расписано: продать, внести деньги, сделать ремонт, купить мебель. Юрист подготовил бумаги. Вы обсудили это с родителями Дмитрия, между собой, может, ещё с кем-то. Только меня в этом списке не оказалось.
— Мам, я думала, это и так понятно…
— Что именно понятно? Что я должна согласиться на всё, что ты решила?
— Я думала, ради меня ты готова! — выкрикнула Ольга. — Ты же мать!
Я обернулась.
Она стояла возле стола и прижимала папки к груди так, будто они могли её защитить. Глаза блестели, щёки пылали. И самое страшное было в том, что она действительно верила каждому своему слову.
В этом и заключалась боль. Ольга не обманывала меня. Не плела интриг. Не играла роль. Она просто выросла с убеждением, что материнская любовь измеряется тем, сколько мать готова отдать. Время, деньги, жильё, свою жизнь. Что попросить мать переселиться на дачу — нормально, ведь ей одной много не нужно. Что квартира, купленная мной и её отцом, — это не моя опора, а общий семейный ресурс. Что фраза «ради меня ты должна» звучит естественно, а не как давление.
— Оль, сядь.
Она не села. Я не стала повторять.
— Когда мы покупали эту квартиру, мы с твоим отцом были ненамного старше вас. Оба работали в школе: он преподавал физику, я — математику. Взяли двухкомнатную, залезли в долги и потом годами выплачивали. Ты понимаешь, что это такое?
Ольга молчала.
— Это значит, что несколько лет мы почти ничего себе не покупали. Только продукты и самое необходимое. Отец брал любые подработки: репетиторство, проверку олимпиадных заданий, одно лето даже дворником в соседней школе работал. Я тебе платья перешивала из своих юбок. Мы рассчитались, а через несколько лет его не стало. Он даже пожить спокойно в этой квартире не успел.
— Я это слышала, — глухо сказала Ольга. — Ты уже рассказывала.
— Слышала. Но не услышала.
Дмитрий поднялся и мягко взял Ольгу за локоть — не резко, скорее стараясь удержать разговор от окончательного срыва.
— Ирина Павловна, мы вас поняли. Давайте сделаем паузу. Вы подумаете. Может, вернёмся к этому через неделю…
— Дмитрий, — остановила я его, — ты хороший человек, и я к тебе отношусь с уважением. Но сейчас ты ведёшь себя так, будто тебе нужно закрыть сделку. Как агент. А я не клиент.
