— Я ваша будущая тёща.
Дмитрий замолчал, будто на секунду потерял нить разговора, а потом кивнул — сухо, сдержанно, почти по-деловому.
— Простите. Вы абсолютно правы.
— Не извиняйся. Ты просто действуешь так, как привык.
Ольга резко сгребла со стола все папки, прижала их к себе и молча направилась в прихожую обуваться. Дмитрий задержался ненадолго: забрал телефон, ключи, накинул куртку. Уже у самой двери он остановился и обернулся.
— Ирина Павловна, честно, я не собирался на вас давить.
— Верю. Только вышло именно так.
Он тяжело выдохнул и вышел следом.
Ольга даже не сказала «до свидания». Входная дверь у меня крепкая, с плотным уплотнителем, звуки обычно почти не проходят. Но хлопок я всё равно услышала — глухой, злой, отчётливый.
Я постояла в тишине, потом вернулась к своей рассаде. Перцы уже заметно окрепли, баклажаны тянулись вверх тонкими зелёными стеблями, у томатов проклюнулся второй настоящий лист. Я опрыснула их водой из пульверизатора, потрогала землю пальцем — влажная, как надо. Потом опустилась на табурет, на котором недавно сидел Дмитрий.
На столе остался один лист. Чертёж моей квартиры, аккуратно обведённый красным маркером.
Я перевернула бумагу. На обратной стороне почерком Ольги было написано: «Мама — дача. Мы — квартира. Переезд — июль». Буквы широкие, размашистые, немного заваленные влево. Совсем как у её отца.
Наверное, я просидела так почти час. Потом взяла телефон и набрала брата.
Максим живёт в соседнем городе, до него примерно два часа дороги. Работает инженером на мебельной фабрике. Человек он немногословный, зато надёжный, из тех, кто меньше говорит и больше делает. После смерти моего мужа именно Максим помогал мне с наследственными делами: нашёл толкового юриста, возил меня к нотариусу, занимал очередь, сидел рядом, когда сил уже не оставалось. И ни разу не спросил: «Может, продашь квартиру?» Он понимал: это моё. Моё с мужем. Моё с маленькой Ольгой. Моё теперь, когда я осталась одна.
— Максим, ты не занят?
— Через час смена. Что-то случилось?
Я рассказала ему всё, почти без подробностей не обошлась. Брат слушал молча, не перебивал, только в конце спросил:
— Ольга сама это придумала?
— Думаю, Дмитрий помог ей всё посчитать. Но сама мысль — её.
— Понятно. А ты как?
— Нормально. Сказала, что не согласна.
— И правильно сказала. Хочешь, я на выходные приеду? Посидим, поговорим.
— Не надо. Я справлюсь.
— Как знаешь. Но если понадобится — звони сразу.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол и вдруг поймала себя на мысли: Ольга ведь даже не поинтересовалась, чего хочу я. Какие у меня планы. Чем я собираюсь заниматься, когда уйду с работы. Хочу ли вообще жить на даче. Может, я, наоборот, подумываю перебраться ближе к сестре, во Львов.
Но её волновала только квартира.
Поздно вечером я всё-таки написала ей сообщение. Звонить не стала: знала, что трубку она не возьмёт.
«Ольга, квартиру я продавать не буду. Это не значит, что я не хочу вам помогать. Если нужна поддержка с арендой — давай спокойно обсудим. Но квартиру я не отдам. Она моя. И пока я работаю, она мне необходима. Поговорим тогда, когда ты будешь готова услышать не только свой план, но и меня».
Я перечитала текст два раза и нажала «отправить».
Ответа не было ни через час, ни через два. Я и не ждала. Свою дочь я знаю: если её замысел рушится, ей нужно время, чтобы переварить злость и обиду.
На следующий день в школе проходил педсовет — обсуждали переводные экзамены. Я сидела на своём обычном месте у окна и слушала завуча, хотя половину слов пропускала мимо. В перерыве ко мне подошла Татьяна Викторовна, преподавательница русского языка и литературы, моя ровесница. Мы когда-то вместе пришли работать в эту школу.
— Ира, ты какая-то белая. Всё в порядке?
— Вчера с дочерью разговаривали. Непросто получилось.
— Из-за квартиры?
Я даже растерялась.
— Откуда ты знаешь?
Татьяна Викторовна усмехнулась без веселья.
— Ира, я тридцать лет вижу подростков, их родителей, а потом уже и взрослых детей. Когда ребёнок внезапно начинает заботиться, чтобы мама жила «на свежем воздухе» и «поближе к природе», обычно сразу понятно, куда ветер дует.
Она присела рядом и осторожно коснулась моей руки.
— Моя в прошлом году тоже предложила «обмен». Мне — студию, ей с мужем и детьми — мою трёхкомнатную. Я отказала. Почти месяц не разговаривали.
— А потом?
— Потом отпустило. Приняла, что я не обязана. Ей было трудно это понять. Но когда дошло — стало легче нам обеим.
После педсовета я забрала журнал, спустилась в кабинет и села проверять контрольные. Двадцать семь тетрадей. Уравнения с дробями. Ошибки, как всегда, одни и те же: знаменатели путают, про область допустимых значений забывают, сокращают там, где нельзя. Я исправляла красной ручкой, ставила оценки, а в голове всё крутилась фраза Татьяны Викторовны: «Приняла, что я не обязана».
Дмитрий позвонил через четыре дня. Один, без Ольги. Спросил, можно ли зайти — «минут на пятнадцать, по личному поводу».
Я разрешила.
Он пришёл в четверг вечером. Без папок, без распечаток, без этой своей деловой собранности. В руках держал пакет с апельсинами. В прихожей аккуратно разулся и прошёл на кухню.
— Это Ольга попросила передать. Она всё ещё обижается, но уже не так яростно.
— Спасибо. Чай будешь?
— Если можно.
Я поставила чайник, налила ему чашку. Дмитрий сел на тот же табурет, но на этот раз телефон даже не вынул. Выглядел он иначе: усталый, без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута.
— Ирина Павловна, я пришёл извиниться. Не за Ольгу. За себя.
— Ты уже извинился.
— Тогда — за то, что давил. А сейчас за другое.
Я молчала и ждала.
— Когда я готовил тот вариант, мне правда казалось, что я предлагаю разумное решение. У меня так голова работает: вижу задачу — ищу схему, просчитываю варианты. Профессия накладывает отпечаток. Но это не оправдание.
