Добравшись до своей комнаты, я вошла внутрь и так же тихо защёлкнула дверь. Воздух там всё ещё был пропитан сладким ароматом яблочного пирога, который мама достала из духовки каких-то пару часов назад. Раньше этот запах показался бы мне домашним и тёплым. Теперь же от него подкатывала тошнота.
Я опустилась на край кровати и уставилась в экран ноутбука, где была открыта моя рабочая таблица. Буквы и цифры расплывались перед глазами. В голове билась одна-единственная мысль: меня предали так буднично, так легко, будто речь шла не обо мне, а о какой-то ненужной вещи. Нужно было срочно что-то предпринять. Мамина схема уже была составлена до мелочей, и я отлично понимала: утром, за завтраком, начнётся спектакль — с бледным лицом, жалобами на здоровье и «ужасным диагнозом». До этого момента у меня оставалась всего ночь, чтобы решить, какую роль сыграю я.
Спать я так и не смогла. Лежала неподвижно, смотрела в тёмный потолок и слушала, как за окном постепенно стихает майский дождь. Мамин голос снова и снова прокручивался в памяти, как заевшая запись. Самым пугающим оказалось не то, что я злилась. Злости как раз не было. Внутри раскинулась выжженная, мёртвая пустота, а вместе с ней пришло холодное спокойствие, прежде мне совершенно не свойственное. Наверное, именно так чувствует себя человек, который чудом выбрался из катастрофы и теперь не плачет, не кричит, а молча начинает разбирать обломки.
Вариантов у меня было два. Первый — защитить деньги, устроить громкий скандал, вывалить на маму всё, что я о ней думаю, назвать ложь ложью и уйти, хлопнув дверью. Но что бы это изменило? Она тут же встала бы в позу жертвы. В её собственной картине мира она спасала сына, а я — в её глазах и, конечно, в глазах тёти Оксаны — превратилась бы в бессердечную эгоистку, которая пожалела какие-то «бумажки» для умирающей матери. Потом начались бы звонки родственников, давление, слёзы, обвинения. Моя жизнь превратилась бы в бесконечный ад.
Второй путь был куда сложнее. Он требовал от меня выдержки и актёрского мастерства, которого я за собой никогда не замечала. Но только так я могла сохранить себя и деньги, заработанные бессонными ночами, дедлайнами и постоянным напряжением. Я взяла телефон, открыла банковское приложение и посмотрела на свой накопительный счёт. Там лежали те самые сто девяносто две тысячи гривен — сумма, которую я откладывала на ремонт и на спокойную мамину старость. Несколько секунд я смотрела на цифры, потом перевела всё до копейки на другой счёт, открытый в коммерческом банке, куда у мамы доступа не было. После этого закрыла приложение и сменила защиту телефона: вместо прежнего графического ключа, который она, как выяснилось, без труда подсмотрела, поставила сложный шестизначный код.
Около восьми утра я вышла на кухню. Мама уже сидела за столом. На плите стоял вчерашний яблочный пирог, успевший остыть, но она к нему даже не притронулась. Её лицо было готовой маской страдания: чуть опухшие глаза, будто после слёз, хотя я почти не сомневалась, что она специально тёрла их перед моим появлением; напряжённые губы; пальцы, которые преувеличенно дрожали, когда она наливала себе кофе.
— Доброе утро, Марийка, — произнесла она тихо, почти беззвучно, не глядя мне в лицо. Голос звучал слабо, надрывно — ровно так, как и было запланировано накануне.
— Доброе утро, мам. Как ты? — спросила я и сама поразилась тому, насколько спокойно прозвучали мои слова. Ни дрожи, ни срыва, ни лишней эмоции.
Мама глубоко, тяжело вздохнула, отставила чашку и прижала ладонь к груди.
— Да нехорошо мне, доченька… Совсем нехорошо. Всю ночь глаз не сомкнула, сердце колет, слабость какая-то… да и вообще… — она замолчала, явно ожидая, что я испугаюсь, подскочу, начну расспрашивать. Я лишь молча наливала себе воду. Тогда мама коротко кашлянула и продолжила: — Мария, мне нужно тебе кое-что сказать. Только ты, пожалуйста, не паникуй. Пообещай.
— Обещаю. Что произошло?
— Я на прошлой неделе ходила на обследование, — она опустила глаза. — Специально тебе не говорила, не хотела тревожить раньше времени. В общем… врачи нашли уплотнение. Сказали, есть подозрение на опухоль. Нужна срочная операция, тянуть нельзя, там уже счёт идёт на недели. В нашей городской больнице очередь на полгода, да и специалисты, сама понимаешь, какие. Местный онколог посоветовал ехать в областной центр. Там частная клиника, хороший профессор, он такие операции делает по своей методике. Но это всё платно, Мария. И очень дорого.
Она подняла на меня глаза, наполненные старательно нарисованным отчаянием. Я смотрела внимательно, надеясь уловить хоть каплю стыда, хоть тень сомнения. Но не увидела ничего, кроме расчёта. Мама ждала, что её «доверчивая дурочка» сейчас расплачется и схватится за телефон.
— Сколько нужно, мам? — негромко спросила я.
— Сто шестьдесят тысяч гривен, — выдохнула она и впилась взглядом в моё лицо. — Операция, лекарства, восстановление… Всё вместе. Нам таких денег взять негде, Маша. Придётся, наверное, квартиру закладывать или в микрозаймы лезть. Я уже не знаю, за что хвататься, голова кругом.
Я сделала маленький глоток воды. Внутри всё сжималось от боли, но снаружи я оставалась неподвижной и холодной. Жизнь успела научить меня одному: если тобой пытаются управлять через чувство вины, нужно сломать чужой сценарий.
— Мам, это ужасно, — сказала я и села напротив неё. — Конечно, никакую квартиру закладывать не будем. Здоровье важнее всего. Если всё настолько серьёзно, дай мне название клиники в областном центре и фамилию профессора. На работе у меня есть расширенная медицинская страховка для близких родственников, к тому же можно попробовать решить вопрос через нашего генерального директора.
