Он, как раз, хорошо знаком с руководством областного департамента здравоохранения. Я сегодня же подготовлю обращение, подключу нашу страховую, и тебя поставят на обследование без лишних расходов. Если диагноз подтвердится, операцию проведут по квоте, в нормальном хирургическом отделении, у хороших специалистов. Давай документы, мам, я всё возьму на себя.
Мамино выражение лица изменилось так резко, будто с неё сорвали маску. Ещё секунду назад передо мной сидела несчастная, обречённая женщина, а теперь в её глазах мелькнули растерянность и почти испуг. Она явно рассчитывала совсем не на такой ответ.
— Нет, нет, Маша! — поспешно замахала она руками. Голос сразу стал прежним: резким, суетливым, без всякой умирающей слабости. — Не надо никаких страховок, начальников и этих официальных путей. Там всё… ну, не совсем через документы. Понимаешь? По знакомству тёти Оксаны. Профессор берёт наличными, без карточек, без договоров. Так намного дешевле. А если мы сейчас начнём через департамент всё оформлять, пока бумаги, пока очереди… время уйдёт. Не нужно этого. Нужны просто деньги. Живые. Завтра, максимум послезавтра. У тебя ведь есть накопления? Ты же вроде откладывала?
Она наклонилась через стол и вцепилась в мою руку. Пальцы у неё были ледяные. И вот тогда меня окончательно передёрнуло от отвращения. Она даже не старалась сделать свою историю убедительной. Не продумала ни названия клиники, ни фамилии врача, ни хотя бы правдоподобного объяснения. Ей просто срочно требовалось закрыть дыру с жильём Дмитрия, и её совершенно не беспокоило, насколько грубо торчат нитки из этого спектакля.
Я медленно убрала свою руку из её хватки.
— Мам, таких денег у меня нет, — ровно произнесла я.
Она застыла. Глаза у неё расширились, губы дрогнули, но теперь уже не от страха и не от боли. Это была настоящая злость, живая и неподдельная.
— Как это — нет? — сипло выдавила она. — Ты же пашешь сутками! Ты же… я сама видела…
Она резко осеклась. Ещё чуть-чуть — и призналась бы, что рылась в моём телефоне. Но быстро взяла себя в руки и свернула в другую сторону:
— Ты же говорила, что копишь на ремонт! Кухню мне обещала новую поставить! Значит, на кухню деньги нашлись, а родной матери на операцию — нет? Мария, мне, может, жить осталось считанные месяцы, а ты жалеешь деньги?!
Она сорвалась на крик, как будто громкость могла заменить правду. Началась привычная истерика — защита, нападение, обвинения, всё по старой схеме.
— Мам, выслушай меня внимательно, — сказала я и поднялась со стула. Теперь я смотрела на неё сверху вниз. — Средства, которые были у меня на счёте, вчера вечером ушли как предоплата за стройматериалы и мебель. Договор уже подписан, деньги перечислены подрядчику. Забрать их обратно нельзя, а при расторжении там огромная неустойка. Наличности у меня нет. Но поскольку я тебя люблю и не собираюсь игнорировать твоё здоровье, я прямо сейчас звоню тёте Оксане, беру у неё контакты этой клиники и сама отвожу тебя к профессору. Деньги я найду: попрошу у руководства, оформлю кредит, выкручусь. Но платить буду только официально — по счёту больницы, в кассу, после того как увижу результаты биопсии и диагноз с печатью.
Мама побелела так, будто из неё разом выкачали всю кровь. Она поняла: сама загнала себя в угол. Никакой срочной операции не было. Никакого профессора, принимающего «по знакомству», тоже. И никаких чудесных связей тёти Оксаны, скорее всего, не существовало. Стоило мне начать задавать вопросы — и вся их с Дмитрием грязная комбинация развалилась бы прямо на кухонном столе.
— Не надо мне уже ничего, — глухо пробормотала она, отвернувшись к окну. — Раз тебе твои деньги дороже матери, живи дальше со своими миллионами. Сама справлюсь. У Дмитрия попрошу. Он ради матери последний кусок отдаст, не то что некоторые…
Это звучало одновременно жалко и нелепо. Дмитрий, который годами вытягивал из неё всё до копейки, вдруг оказался благородным спасителем.
Я не стала отвечать. Просто развернулась, прошла в свою комнату и достала чемоданы. За два года жизни в маминой квартире я так и не успела обрасти вещами. Одежда поместилась в две сумки, отдельно — ноутбук, папка с документами, несколько личных мелочей.
Мама стояла в коридоре. Молчала, но смотрела так, будто пыталась прожечь во мне дыру. Она всё ещё не верила, что я действительно ухожу. Наверное, решила, что это очередной жест, попытка её напугать, после которой я остыну, извинюсь и останусь.
— И куда ты собралась? — спросила она наконец, ядовито, когда я уже обувалась у двери.
— Сниму жильё рядом с работой, мам. Так мне будет удобнее, — спокойно ответила я. — А насчёт здоровья… если тебе правда станет плохо, вызывай скорую. По поводу квоты и обследования я всё равно попробую узнать.
Я вышла на лестничную площадку, и старая металлическая дверь за моей спиной захлопнулась тяжёлым глухим ударом.
На улице пахло мокрым асфальтом и свежестью после дождя. Я шла к остановке, таща два тяжёлых чемодана, и с каждым шагом чувствовала, как с меня сползает что-то огромное, давившее годами. Будто с плеч сняли бетонную плиту, под которой я сама уже привыкла жить и даже перестала замечать её вес.
Прошёл месяц. Мы с мамой почти не разговариваем. Она звонит примерно раз в неделю, говорит холодно, коротко, сквозь зубы, и в каждом разговоре обязательно находит способ напомнить мне о моей «жестокости» и «равнодушии». О болезни она больше не вспоминает. Конечно, ведь диагноз у неё «чудом не подтвердился».
От тёти Оксаны я случайно узнала, чем всё закончилось у Дмитрия. Его вместе с женой и тремя детьми всё-таки выгнали из съёмной квартиры за долги. Теперь вся эта весёлая компания перебралась к маме в её старую двухкомнатную квартиру.
Иногда мне становится их жаль. Совсем ненадолго. Потом я вспоминаю тот вечер, запах яблочного пирога и холодный, расчётливый голос за кухонной дверью: «Она ведь наивная дурочка, каждому моему слову верит…» — и жалость исчезает.
Я наконец начала жить своей жизнью. Взрослой, отдельной, своей.
А ремонт на кухне… что ж, пусть теперь этим занимается её любимый сын Дмитрий.
